Да и не думал я в тот момент ни о чем другом – только о ней. Она лежала на траве, бездыханная, вся обмякшая, шея, как веревка, гнется, а я держу ее и плачу, злой и испуганный. Я накрыл нас обоих «искрами», словно мы один человек, целиком накрыл, плачу и твержу: «Живи, живи!…» Даже по имени не мог ее назвать, потому что до сих пор его не знаю. Меня всего трясло как в лихорадке и ее тоже, но она вдруг задышала и тоненько так захныкала, будто кто-то наступил щенку на хвост, а «искры» все текли из меня и текли, и я чувствовал себя так, словно из меня все силы высосали – как мокрое полотенце, которое отжали и швырнули в угол, – а дальше уже я ничего не помню. Только вот, как проснулся здесь…
– На что это было похоже? Что ты с ней сделал?
– Это вроде как… Когда я накрыл ее своим свечением, я словно взял на себя то, что должен был делать ее собственный организм. Я ее как бы лечил. Может, у меня возникла такая идея, потому что она говорила об этом по дороге в машине, но когда я ее вытащил, она совсем не дышала, а потом вдруг начала дышать. Мне нужно знать, вылечил я ее или нет.
Потому что если вылечил, то, может быть, я и отца своего не убил: перед тем, как я вытащил его из дома, было примерно так же – во всяком случае, похоже.
Но я уже долго говорю, а вы еще ничего мне не сказали. Даже если вы считаете меня убийцей и собираетесь прикончить, уж про нее-то вы можете мне что-нибудь сказать? Она жива?
– Да.
– Тогда почему я ее не чувствую? Почему ее нет среди вас?
– Она перенесла серьезную операцию и пока не может присутствовать.
– Но я помог ей? Или наоборот? Вы должны мне сказать.
Потому что, если нет, то я надеюсь, что провалю все ваши тесты, и вы меня прикончите. Мне незачем жить, если я умею только убивать.
– Ты помог, Мик. Та, последняя пуля попала ей в голову.
Потому вы и слетели с дороги.
– Но крови-то никакой не было…
– Ты просто не разглядел в темноте. Твои руки и одежда – все было в крови. Но сейчас это не имеет значения. Пулю уже извлекли. Насколько мы можем судить, мозг не поврежден. Хотя это и удивительно. Она должна была умереть.
– Значит, я ей все-таки помог.
– Да. Но мы не понимаем как. Знаешь, есть много всяких историй про исцеления. Самовнушение, мануальная терапия. Может быть, ты сделал что-то в этом же духе, когда накрыл ее своим полем. Мы еще многого, не знаем. Нам, например, не понятно, как крошечные сигналы в биоэлектрической системе могут влиять на кого-то за сотни миль, однако они позвали тебя, и ты явился. Нам нужно изучить тебя, Мик. У нас никогда не было объекта с такими сильными способностями. И, может быть, все эти исцеления в Новом Завете…
– Я не хочу слышать ни про какие Заветы. Я уже наслушался от папаши Лема больше, чем надо.
– Ты поможешь нам, Мик?
– Каким образом?
– Ты позволишь нам изучать тебя?
– Валяйте.
– Но, возможно, изучения одной только твоей способности исцелять будет недостаточно.
– Я не собираюсь никого убивать ради ваших опытов. Если вы будете заставлять меня, я сначала поубиваю вас, и тогда вам придется прикончить меня – просто чтобы спастись, понятно?
– Успокойся, Мик. Не заводись. Времени, чтобы все обдумать, у нас достаточно. Мы рады, что ты не хочешь никого убивать. Если бы это доставляло тебе удовольствие или ты не научился сдерживаться и продолжал убивать всех, кто тебя разозлит, тебе вряд ли удалось бы дожить до семнадцати лет. Да, мы ученые – вернее, мы пытаемся понять явление и изучить его настолько, чтобы добиться права называться учеными. Но прежде всего мы просто люди, и идет война, в которой дети вроде тебя – оружие. Если им когда-нибудь удастся заполучить такого же, как ты, этот человек сможет найти нас и уничтожить. Именно для этого ты им и был нужен.
– Верно. Папаша Лем так и говорил, только я не помню, упоминал ли уже об этом. Он говорил: дети Израиля, мол, должны убить всех мужчин, женщин и детей в Канаане, чтобы очистить землю для детей Божьих.
– Вот-вот, из-за этого наша часть семейства и откололась.
Мы решили, что уничтожение человечества и замена его бандой убийц и обезумевших от кровосмешения религиозных фанатиков нас не очень-то привлекают. Последние двадцать лет им не удавалось заполучить кого-нибудь вроде тебя, потому что мы убивали всех детей, обладавших слишком сильными способностями, – тех, кого они боялись растить сами и помещали в приюты.
– Кроме меня.
– Это война, Мик. Нам тоже не нравится убивать детей.
Но это все равно, что разбомбить город, где твои враги готовят секретное оружие. Жизнь нескольких детей… Нет, не буду лгать. У нас самих из-за этого чуть не произошел раскол. Оставить тебя в живых было очень рискованно. Я каждый раз голосовал против. И я даже не прошу у тебя за это прощения, Мик. Теперь, когда ты знаешь, что представляют собой наши враги, и сам решил уйти от них, я рад, что оказался в меньшинстве. Но ведь могло произойти все, что угодно.
– Теперь они не станут помещать детей в приюты. На это у них ума хватит.
