Я доложил комдиву о просьбе Кузьминова, и он потребовал указать его место на карте и на местности. Потом он спросил, где наш штаб. Я ответил, что здесь же на пригорке в промоинах, и он отпустил меня, наказав: немедленно на том берегу собирайте всех способных держать оружие и переправляйте их сюда. (...)
Убедившись, что я могу ходить, Ершов (начальник штаба полка. — Авт.) опять же поручил мне идти с отрядом на КНП командира и найти его живого или мертвого. Как ни странно, на месте КНП оказались только связисты. Один из них был убит и один ранен. Я спросил о судьбе командира полка, и Оленич сказал, что оба майора ушли к соседям для поддержания связи и не вернулись. Связь снова была наведена, и я доложил Ершову и в штаб дивизии майору Петрову о том, что командир был жив и где-то у соседей. На его КНП двадцать солдат под командованием Медведева».
Так куда же делись командир полка и начальник артиллерии?
«После того как они все же вернулись, командир дивизии наградил Кузьминова пощечиной и сказал: “А как же с вызовом артогня на себя? Смыть кровью!” Так что от штрафного батальона до звания Героя был один шаг. А так как наш полк и сам командир переправились на сутки раньше других частей на правый берег, то Кузьминов только один и подходил в кандидаты на Героя».
Спустя десятилетия Герой Советского Союза М.Я. Кузьминов напишет о том же, но по-своему: «Что делать? Ведь если фашисты возьмут высоту, они легко прорвутся в Григоровку, и весь плацдарм будет под угрозой ликвидации. После недолгих размышлений я приказал Бикетову вызвать огонь по нашему наблюдательному пункту. Майор внимательно посмотрел на меня и дал условный сигнал.
С НП артиллеристов запросили:
— Где ваш “первый”? — так условно именовался командир полка.
Я взял микрофон у майора Бикетова и сказал:
— Нахожусь у края “ленты” (условное название Днепра). Прошу немедленно открыть огонь по высоте.
— Понятно! — ответил артиллерийский наблюдатель.
И вслед за этим все вокруг загремело, загрохотало, в небо полетели комья земли. Высоту окутали дым с пылью, закрывшие небо. Мы с Бикетовым лежали на дне траншеи, тесно прижавшись друг к другу.
Вражеский танк, пятясь назад, переполз через нас, привалив землей сержанта Николая Семенова. Если бы фашисты знали, что в траншее расположен наш НП, где находились два майора, лейтенант и три солдата-связиста, они, конечно же, нас живыми не оставили. Достаточно было водителю вражеского танка развернуть машину над нами, “поерзать” на месте, и мы оказались бы заживо погребенными...»
Возможно, что этот ярчайший пример трусости командира полка, позднее ставший «подвигом» был не единственным в практике Великой Отечественной войны. Однако, как правило, обычно за такие «подвига» люди получали по заслугам...
***
Война до сих пор не дает покоя тем, кто ее прошел. Тогда молодые или совсем молоденькие офицеры, ставшие впоследствии известными писателями, актерами, режиссерами, скульпторами не переставали, да и не перестают возвращаться к ней в своем творчестве.
Например, Виктор Некрасов писал: «Тридцатилетний, но все еще мальчишка, мирно дремавший на военных занятиях в институте (...), получил в свое распоряжение восемьдесят “годных необученных” гавриков и должен был обучить их военному искусству. Пройдя пешком от Ростова до Волги, запасной наш саперный батальон обосновался в захудалой деревушке Пичуга на крутом берегу и стал долбить колхозными лопатами насквозь промерзший грунт. Никто из нас, командиров, в глаза не видал живой мины, детонатора, взрывателя, бикфордова шнура. О толе (тринитротолуоле) знали только, что он похож на мыло, а динамит — на желе. Оружия не было. Стрелять не умели. За всю зиму каждый солдат на стрельбище сделал по одному выстрелу — патронов и на фронте-то было в обрез.
К весне 42-го г. рядовой состав был отправлен в Крым, где и сложил свои кости, а комсостав, полковыми инженерами, в действующую армию, в район Донца. Оружия по-прежнему не было. Из станицы Серафимович наш стрелковый (!) полк выступил с палками вместо винтовок на плечах. Полковая артиллерия — бревна на колесах от подвод. Во всем полку только две учебные винтовки — их торжественно несли два ассистента по бокам знамени — святыни полка. Мы бодро “С места песню!”, рубанули шаг, бабы зарыдали: “Родимые вы наши, с палками-то на немцев!” Кто мог придумать этот цирк — до сих пор ломаю голову.
На передовую угодили прямо к началу “плана Барбаросса” оружие получили за сутки до того, как “вступили в дело”. Солдаты — московские винтовки образца 1891 г., офицеры — пистолеты ТТ. И то, и другое держали в руках первый раз в жизни. Попытались тренироваться на воронах, запретили — передовая рядом.
“Вступление в дело” вылилось в повальное бегство. Утром Ю-88 засыпали бомбами, на бреющем пронеслись “мессера” и полезли на нас танки. Мы лежали в кустах “рубежа”, который должны были держать, и тихо заполняли штаны. Я скомандовал: “По одному, перебежками, к той роще!” — и сам за бойцами засверкал пятками.
Знаменитый Нурми мог мне позавидовать...
