Секунду или две мы смотрели друг на друга, не решаясь преодолеть преграду из обид, ошибок и обмана. А потом я потянулась к нему, понимая, что вот так, как сейчас, без него, больше не смогу. Потянулась, позабыв о слабости, обо всём, что нас друг от друга отделяло. Упала в его объятия, хоть и до смерти боялась, что оттолкнёт, отстранится, снова превращаясь в промёрзший камень.
Но от близости «камня» вдруг стало жарко. Сильные руки тальдена скользнули по спине, запечатывая меня в своём кольце, как в самой желанной западне.
— Я не хотела убегать, — говорила тихо, уткнувшись ему в плечо, вдыхая такой знакомый запах — напоминание о самых холодных и тёмных зимних ночах. Но сейчас рядом с ним холодно не было. Крепче прижалась к Ледяному, хоть прижаться крепче, казалось, уже невозможно, разве что соединиться с ним, став его продолжением. — Ну то есть хотела… Нет, не так! Я испугалась, запуталась, отчаялась. А потом появился Талврин, и… я последовала за ним. Я тогда совсем ничего не понимала, а когда поняла… Оказалось, что я пленница в его замке. Пыталась сбежать — не вышло. Хорошо, Крейн спас… А потом было фальвокрушение и какая-то богом забытая деревня. Два долгих дня пути… И эти жуткие твари… — поёжилась, проронила чуть слышно: — Скальде… Вчера мне казалось, я больше никогда тебя не увижу. Больше никогда не скажу, как сильно…
Запнулась, понимая, что если признаюсь, а в ответ не услышу ничего или же то, что сейчас не готова была услышать — не выдержу, сломаюсь. Подняла на тальдена взгляд, хоть всё ещё боялась порезаться об осколки льда в любимых глазах.
Горячие губы скользнули по щеке вместе с шёпотом:
— Я прочитал твои письма, Аня.
Пи… Ой!
Хотела отстраниться, чтобы спрятать лицо в ладонях (так проще сгорать со стыда), но отстраниться мне не дели. Удержали. Ещё сильнее сжали в объятиях, и, наверное, мне было бы больно, если б вдруг не стало так одуряюще жарко, так… Просто одуряюще.
— Не стоило их сжигать.
Хриплый шёпот проникал глубоко в сознание. От такого слетают предохранители, разрывается в клочья реальность. Губы, властные, твёрдые, почти касались моих, в то время как пальцы жадно сминали сорочку, как будто вплавляясь сквозь неё в мою кожу.
— Я и представить себе не мог, как сильно тебя ранил, — жар его тела втекал в меня вместе с дрожью, рождаемой от одного лишь звучания его голоса. Низкого, глубоко — от него каждый нерв становился натянутой до предела струною.
— А я тебя, — опустила голову. — Мы оба сделали друг другу больно и…
Договорить мне не дали. Тальден коснулся моего подбородка, сжал его между пальцами, заставляя снова посмотреть ему в глаза.
— Я больше не отпущу тебя, слышишь? Ты должна понять это, принять и смириться, — взгляд обжёг ледяным пламенем. — Прекратить от меня убегать.
— Не отпустишь в ближайшем будущем? — уточнила тихо. Он ведь что-то говорил про девять месяцев или девять с лишним…
И чуть не задохнулась, когда в меня вместе с яростным, собственническим поцелуем ворвалось рычание, огнём прокатившееся под кожей:
— Не отпущу никогда!
В кровь плеснуло силой. Его. Моей. Нашей. Холодом, который сейчас казался жарче любого пламени. Наверное, потому с меня содрали ночную рубашку. Чтобы я не сгорела и не расплавилась окончательно. Вот только как не плавиться под потемневшим от желания этим таким голодным взглядом? От прохладного воздуха, протянувшегося по обнажённой коже, от жара сильного тела, в которое меня вжимали, от этого безумного контраста кружилась голова. Я чувствовала себя искрой бенгальского огня, осветившей ночь, застывшую в драконьих глазах.
Ледяной не спешил раздеваться. Дразнил прикосновениями, сводил с ума поцелуями. Шёпотом-напоминанием, что я вся его без остатка. От этого голоса, как от самой откровенной ласки, грудь наливалась тяжестью и низ живота отвечал на него острой, почти болезненной пульсацией.
— Мне не важно, чьё это тело. Твоё, её… Но мне нужна ты, Аня, — на хриплый человеческий шёпот наслаивалось звериное рычание, усиливая раз за разом накатывающую слабость. — Ты одна.
Прохладная ткань рубашки, грубая — брюк… Царапают, щекочут, дразнят… Скользнула по ним… по нему собою, чувствуя, что начинаю падать. Но упасть мне не дали, вновь облекая в тепло объятий. Целуя уже не так жадно, тягуче медленно, сладко, и эта неспешность ещё больше возбуждала.
Реальность стремительно исчезала. Поцелуй, доставшийся мочке уха, смешался с лёгкой болью укуса. Я запрокинула голову, позволяя точно таким же пламенным укусам-поцелуям выжигать из меня последние мысли, взамен оставляя только невыносимо острые, яркие, ослепляющие чувства. Подхватываемая ими, я плыла, покачиваясь на волнах зарождавшегося внутри пламени. В котором сгорали двое: он и я. И снова жадное прикосновение губ… Шея… Грудь… Стянувшиеся в тугие горошины соски… Опаляющий укус…
