Экспедиция, продвигаясь вдоль Бирюкуля, исследовала в общей сложности около двухсот пунктов. И вот наконец были найдены золотые россыпи… Первые сибирские россыпи!.. Измотанные длительным переходом люди были ошеломлены, передавали из рук в руки золото, и радости, восторгу их не было предела. Подержал на ладони холодные тяжеловатые крупинки и Фортунат… Но золото, такое долгожданное и так нелегко давшееся, его не радовало. Опять Елена стояла перед глазами. И он подумал о том, что ничего бы не пожалел ради одной только единственной встречи с Еленой. Не было ему жизни без нее…
Вечером жгли костер. Пихтовый да сосновый сушняк с треском горел, раскидывая по сторонам искры. Жутко темнел подступивший вплотную лес, грозно шумела, река. И хмельной, взволнованный Федот Иванович, обнимая Фортуната за плечи, горячо говорил:
— Это надо запомнить… на всех скрижалях записать: август тысяча восемьсот двадцать шестого года. Завтра праздник — преображенье. Великий день преображения наступает… Преображенья Сибири! О, теперь, будь уверен, разгорятся глаза у многих, потянутся руки к Сибири… А мы все-таки первые. Мы — первые! Это пусть знают все. И такое мы тут развернем, на такую ногу поставим дело… Сибирь-матушка еще заявит о себе, скажет свое слово, ска-ажет! Как мыслишь, Фортунат Петрович? — доверительно спрашивал. — Ты хоть и молод, а дело свое знаешь, и дел у нас теперь прибавится…
Фортунат слушал рассеянно, думая о другом, совсем не о том были его мысли, и он спустя минуту сказал:
— Благодарствую, Федот Иванович, за великое доверие. Но дело это, видать, не по мне…
— Как так? — не понял Попов.
— Ухожу я, Федот Иванович. Совсем ухожу.
— Во! Какая тебя муха укусила? Уходить от того, к чему люди всю жизнь идут… Вон спроси, он тебе скажет. От своего отказываешься.
— Нет, Федот Иванович, от своего я не отказываюсь. Потому и ухожу.
В середине августа Фортунат Корчуганов покинул экспедицию, неся в кармане лишь несколько завернутых в тряпицу золотых песчинок — на память. Он возвращался обратно, поднимаясь вверх по Бирюкулю, шел несколько дней, с ночевками, и мысли его были только о Елене, к ней он и шел, рвался, не зная, впрочем, как она его встретит — посмотрит ли насмешливо-холодным взглядом и отвернется, пойдет ли вместе с ним, Фортунатом Корчугановым, дальше… Но так или иначе, а обратного ходу Фортунату не было.
Первый зазимок лег на покрова. Еще накануне, с вечера, было безоблачно и тихо, рясно вызвездилось небо, а ближе к полуночи повалил снег…
Фортунат Петрович выглянул в окно и глазам своим не поверил — зима.
— Батюшки, снегу-то, снегу навалило! — радостно-удивленно воскликнул он и даже прижмурился. — Эко чудо! А мы тут сидим и не ведаем…
Но чуда в том великого, разумеется, не было — случалось и не такое: в позапрошлом году снег выпал в середине сентября, на воздвиженье, когда и снопы в суслонах еще стояли, не вывезенные с полей, и огороды не убраны… Как говорится, цыган еще шубу не примерял. Сибирь — она и есть Сибирь!
Однако Фортуната Петровича поразила не сама перемена в природе, столь круто и неожиданно происшедшая, а то, что выпал снег как раз на покрова — не раньше и не позже.
— Такого-то я и не припомню, — удивленно-весело говорил Фортунат Петрович, веером держа в одной руке карты, а другой рукой протирая запотевшее стекло. — Снег на покрова… Вы только поглядите, поглядите, какое чудо! — обернулся к сидевшим за столом гостям. Гостей было трое: один маленький, подвижный, с бородкой клинышком и в очках, которые поминутно сползали ему на нос, и он быстрыми нервическими жестами то и дело поправлял их, водворяя на место, — это был учитель грамматики Михаил Михайлович Требушинский, фигура хоть и не колоритная, но заметная; двое других, как близнецы, неотличимые — оба жердисто-длинные, тощие, в одинаково серых мешковатых сюртуках, они и фамилию имели одну на двоих — Серовы. И хотя один из них преподавал географию, а другой историю, нередко в гимназии путали, кто из них какой предмет ведет, да и сами они, случалось, путали — и тот, кому надлежало быть на географии, вдруг являлся на урок истории, что приводило учеников в неописуемый восторг, доставляя немало веселых и шумных минут…
Гости встали и подошли к окну.
И тотчас во дворе залаяла собака, яростно гремя цепью, бросилась мимо окон к воротам. Фортунат Петрович, напряженно вглядываясь в белую мглу первоснежной ночи, медленно и озадаченно проговорил:
— Кого там еще нелегкая носит?
Собака приступом шла на ворота, отскакивала с визгом и, свирепея еще больше, вновь налетала, царапая когтями доски. Было ясно — за воротами кто-то есть… Но кому бы там быть в эту пору? И в это время послышался во дворе чей-то голос: «Эй, живые кто есть?» Раздался стук. Собаку словно разрывало. Кто-то пытался ее унять: «Цыть, пошла, вот я тебя, поганая… Цыть! Эй, живые кто есть? Выйдите!» В серой сумяти ничего нельзя было разглядеть. Яростный брех волкодава срывался на протяжный визг, пес кидался к бревенчатому заплоту, скреб лапами тесовые ворота, за которыми, как видно, стоял ночной пришелец.
