Кин, коротким взглядом осматривая безопасное место, почти случайно остановился на Люси — руки сами собой стиснулись в кулаки до побелевших костяшек при виде её лица, украшенного отвратными тёмно-багровыми пятнами. Белое лицо и алая кровь на ней — прекрасное сочетание, но для себя Кин в который раз решил, что убьёт всех, убьёт всех падших, которые посмели прикоснуться к Хартфилии и выжить. Он никогда не сможет простить себя, если останется в стороне, если не сделает этого — для Кина это уже дело чести, то, без чего он не сможет спокойно и умиротворённо существовать дальше. Этот момент, этот день будет постоянно всплывать у него перед глазами, доводя до настоящего безумия, сумасшествия, паранойи. Кин готов убить, готов окропить этот сухой песок свежей кровью людей, в которых сидят демоны, он готов стать тем безумцем, подобным Акихико, чтобы потом забыть о том, что сделает сейчас, не смея тревожить — так будет намного лучше для него.
Кин рассчитывал на эту жестокую месть, видел в ней частичку своего желанного спокойствия, внутреннего умиротворения, он должен был убить, будто это что-то решило бы, исправило бы. Кин уже был готов злорадно усмехнуться, оборачиваясь, предчувствуя расправу, такую скорую и желанную для него, как резкая боль в груди нарушила всё, принуждая послушно упасть на колени. К горлу подступил ком, Жнец не мог вымолвить и слова, хватаясь пальцами за рубашку, с силой сжимая её, желая избавиться от боли, которая так сильно пронзает его сердце, не давая вздохнуть. Боль не отступала, ни на секунду не покидая сознание Кина, он сам, так же тщетно хватаясь рукой за горло, едва смог обернуться, ненавидящим взглядом, полным ярости, злости, глядя на виновника этого. Дьявол, тот самый, которого столько раз Кин клялся убить, вырвав сердце, теперь чуть ли не вырывал его собственное, довольно улыбаясь, легко, будто ничего не произошло, откидывая переломанную надвое косу в противоположные стороны. В этот момент земля ушла из-под ног Кина, который, находясь в том же наивном неверии, продолжал задыхаться, чувствуя только невыносимую боль, жжение и беспомощность, разом охвативших его тело. Лишиться косы для Жнеца — то же самое, что лишиться сердца, без предупреждения вырвав, пока демон ещё жив, ещё в сознании. Больно, невыносимо, неконтролируемо — сталь слишком легко поддалась этим грязным рукам, а сердце Кина будто разорвалось на мелкие части. Он не верил, отказывался верить в то, что он теперь ровным счётом никто, такой же падший, как и все они — тот, кто разом лишился своей силы, тот, кто поддаётся своим детским страхам и неудержимому внутри гневу.
— Кин! — не долетая до уже затуманенного сознания Кина, раздавался голос Акихико, надеясь привести Жнеца в чувства, вернуть в реальность и банально успокоить. Слишком гадко, слишком тяжело, слишком невыносимо — эта боль, осознание, что он теперь никто сводили Кина с ума, заставляя сжимать кулаки, даже не замечая, как вытянувшиеся когти впиваются в кожу, глубоко и рвано. Гнев, злость, ярость вновь взяли контроль над всем сознанием Кина, превращая его в настоящего демона, кровожадного и жесткого, того, кто не пощадит, не оставит в живых, не поймёт, когда будет нужно, не простит, слушая глупые молитвы. Чернота в глазах расплылась, уступая место ярко-красному, безумному цвету, который для Кина был сравним только со свежей кровью. На руке, крепко стиснувшей рубашку в районе сердца, загорелся огонь, чёрный огонь, который был неподвластен, неудержим, даже для своего владельца. — Кин! — Акихико как мог, хотел и пытался, не обращая внимания на падших, подойти ближе, достучаться до Жнеца, но этот огонь пугал его. Акихико так же ясно, как и Таро, помнил, как яро пылал особняк, как это пламя отражалось в безжалостных, полубезумных, чёрных глазах, как на детском, фарфоровом как у куклы, лице играла сумасшедшая, гадкая ухмылка.
