Я записываю это для того, чтобы представить себе состояние Кроткой, переступившей порог его дома. «О, грязь! О, из какой грязи я тогда тебя вытащил! Должна же ты была это понимать», — говорит мой Закладчик. В его распоряжении только две комнаты: «одна — большая зала, здесь и касса, а другая — тоже большая — наша комната, общая, тут и спальня. Мебель скудная: киот с лампадкой, шкаф, в нем несколько книг, постель, стулья, стол, конторка». В общем, ничего похожего с моей историей. Другое время, другое место действия, пол сугубо мужеский. А общее только то, что гол и бос был, как она, и что из грязи вытащили. Однако сталкиваю эти истории сознательно. С единственной целью, чтобы уяснить… не суть даже, не предлагаемые обстоятельства, а знаки!! При работе над ролью, в особенности если это Ф. М., А. С., Н. В. или А. П. (Достоевский, Пушкин, Гоголь, Чехов. —
<…>
Где-то за стеной Лукерья читает молитву: «Боже! Ты — Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я, ибо Ты — помощь моя». Я вслушиваюсь в слова, но многих не понимаю. Когда она будет читать снова, попробую повторять за ней. Когда слушаешь одну, назойливо повторяющуюся ноту, приходит ощущение бесконечности, размытости во времени. У Чехова хорошее наблюдение: «…был рационалист, но, грешный человек, любил, когда в церкви звонили».
Оля Волкова хорошо читает молитву. Вполголоса. Не надрывно. Без точек.
Невидимая пелена обволакивает пустую сцену, и у одного виска начинает покалывать.
Мерность. Ощущение маятника в голове. Прикладываешь руку и вслушиваешься в себя.
Есть несколько воспоминаний очевидцев о том, как Достоевский читал. «Гипноз кончался только тогда, когда он захлопывал книгу…» Все они сходятся на том, что у него было не разукрашенное чтение, не чтение в лицах, а волхвование. Особо впечатлительные падали в обморок. Читал он нервными окончаниями, скулами — не связками, даже если это была не его проза, а сцена Собакевича и Чичикова, которую он однажды выбрал для чтения. В знаменитой пушкинской речи, по свидетельству Г. Успенского, всех поразило то, «что говорил он просто, совершенно так, как бы разговаривал со знакомыми людьми, не надседаясь в выкрикивании громких фраз, не закидывая головы…». Мне кажется, я тоже как-то по-своему слышу голос Ф. М., как бы он прочитал это место из «Кроткой»: «Смелей, человек, и будь горд! Не ты виноват!» Впрочем, граммофонов тогда не существовало, и, вполне возможно, я ошибаюсь…
Лукерья закончила чтение молитвы, и у меня все еще покалывает у виска. Не отпускаю руку.
Назойливо повторяющаяся нота еще звучит.
Теперь, когда она снова будет читать, попробую повторять за ней. Вполголоса. Без точек.
Вышли на Малую сцену. Прогон первого акта шел 1 ч. 30 мин. Мне он не понравился, потому что в какой-то момент начал кресла считать. Пустые. Сколько зрителей придет. Какой-то тормоз срабатывает, что неловко «раздеваться», когда так мало народу. Привычка? «Удельный вес правды. Правда на комнату и на весь зал; или правда на весь мир. Без малой правды не найдешь большой; без комнаты не придешь на площадь». Но это не я сказал, а К. С.
Додин очень серьезно готовился к встрече с Борисовым — «этим мастером», как он называл Олега Ивановича, — и все-таки был потрясен мерой внутренней мобилизованности артиста. Каждая проба совершалась им как единственная и последняя. Хотя и он, и все, кто имел отношение к спектаклю, знали, что она не будет последней, что это всего лишь один из многих черновиков. «Думаю, — рассказывает Лев Додин, — что эта способность как бы отринуть опыт, накопленные знания и умения, способность снова и снова начинать все сначала многое определяет в творческой природе Борисова и позволяет ему достигать тех высот, которые всем нам известны. Даже в самые трудные периоды репетиций, когда цель, казалось, совсем ускользала, легче становилось жить оттого, что, входя в очередной раз в репетиционный зал, я видел там Борисова, пришедшего заранее и проверяющего со своей юной партнершей Наташей Акимовой то, что было найдено накануне. Этот союз мастера и дебютантки (мастера, готового отринуть самочувствие мастера и дебютантки, готовой во что бы то ни стало добиться мастерства) стал камертоном всей работы над „Кроткой“».
