С тех пор, как в Переяславле Рязанском побывал ранней зимой Мансур, сын Мамая, с предложением образовать тройственный союз против Москвы, рязанское боярство раскололось на две партии. Одни, во главе с Иваном Мирославичем и Софонием Алтыкулачевичем были за единачество с Мамаем, другие, во главе с Ковылой - против. Раскол отразился на князе: он с трудом, с большими сомнениями, с переживаниями согласился на предложение Мамая, решив, что Мамай и без его помоги одолеет Дмитрия Московского. Этот, пока ещё тайный, союз и доселе угнетал князя. И он не осудил сейчас тех, кто так весело смеялся шутке Ковылы.
В полдень привезли на телеге в кошелках свежую рыбу для ухи, из Переяславля Глеб Логвинов со слугами доставил бочонки с крепким хмельным медом и квасом. Когда соорудили стол возле озера, то, как и утром, внезапно вспыхнула ссора. Иван Мирославич уступил Епифану место возле князя, но Софоний Алтыкулачевич и Ковыла хотели тому воспрепятствовать. Первый ухватил Епифана за бороду, второй сзади железными дланями сжал ему локти. Епифан взъерепенился, и быть бы драке, если бы не князь:
- Оставь Епифана Семеновича! - строго сказал он. - Посиди, Епифаша, рядом со мной.
- Княже, не ломал бы ты старину! - взмолился Софоний Алтыкулачевич.
- Старину не ломаю, воздаю честь старшему посольнику. Завтра ему отбывать в Орду к Мамаю...
Первый кубок князь велел поднести Епифану. Приняв кубок из рук чашника, Епифан тут же передал его князю, прося выпить первым. Таков обычай.
Пить бояре любили и умели. Сколько ни подносили - опустошали до дна, не хитря, не выливая тайком под стол. А выпивши, опрокидывали пустой кубок или чашу над головой. Однако считалось постыдным сделаться пьяным уже в середине пира. Такой застольник мог прослыть слабым на здоровье. Но в конце пированья не было позорным упасть и под стол.
В разгар пира заговорили о Мамае, и первым завел речь о нем Ковыла. Обращаясь к Ивану Мирославичу, он вопросил:
- А что, Иван Мирославич, истина ли то, что Мамай не чингисидовых кровей?
Иван Мирославич невольно поерзал, но так как он врать не любил и считал вранье за большой грех, ответил:
- Доподлинно его родословной не ведаю, но ещё в Сарае, помню, говорили: он из рода кият...
- Стало быть... - хотел было продолжить Ковыла, но его тотчас перебил Едухан, он же Сильно Хитр:
- Не о том молвь завел, Ковылушка... Ты лучше скажи по совести: кто из нынешних ордынских правителей самый сильный?
Посасывая мосол, Ковыла ответил:
- Кто о том ведает? Можа, и Мамай. А можа, и нет.
- А у меня никаких сомнений - Мамай!
- Он, он самый сильный! - отозвались сторонники единачества с Мамаем. - Крепкая рука!
- Еще бы! Рассек, как кнутом, Золотую Орду по Волге, сел на правой половине и сидит, аки лев. На левой половине - смута за смутой, а Мамай прижал хвосты своим царькам - присмирели!
- Крепко, крепко правит. Порядок у него.
- Еще и Сарай возьмет. Вот увидим!
- Царь царей...
Но снова раздался упрямый голос Ковылы:
- А все ж - незаконный он царь - вот я о чем. Вот что мне, братушки, не во ндрав...
Все оглянулись на князя. Никто из них ещё ни разу не заговаривал о незаконном царствовании Мамая - избегали такого разговора потому, что уже вступили с ним в единачество. И вот - прорезалось. Что ж - рано или поздно. Олег Иванович чувствовал себя прижатым к стене, ибо вопрос о незаконности Мамая тревожил и его.
- Бояре! - сказал он. - Вы хощете знать мое мнение. Я его не скрываю: в своем государстве я не потерплю подобной незаконности. А в чужом - пущай они там сами меж собой разбираются. Им жить - им и решать. Мы же вынуждены считаться с Мамаем: он, а не кто-либо другой чаще и больше всех нас беспокоит и вынуждает нас вести с ним дела...
После этого рассуждения князя бояре вновь взялись за кубки и закуски, не обратив внимания на то, что с востока надвигалась синяя туча, что закрылись цветы одуванчика, усилился запах донника и с кустов ивняка на берегу озера стекали капельки выделяемой листьями воды. И когда раздались первые, ещё добродушные раскаты грома, иные застольники так отяжелели, что клали головы на стол. Положил посреди тарелей голову и Ковыла Вислый. Очередной удар грома был так силен, и такой хлынул ливень, что иные бросились в шатер и под телеги. Князь оставался за столом, с отчаянной веселостью принимая на себя потоки дождевой воды с небес. И вдруг от взмокревшей скатерти поднял голову Ковыла:
- За... за Мамая - живот отдавать? - и вновь уронил голову.
Олег Иванович велел Каркадыну, своему главному телохранителю, с бережением положить его на повозку, а Глебу Логвинову приказал сворачивать застолье. Вскоре возвращались в Переяславль. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и над градом стояла радуга. Вдали вяло, спотычливо прокатывался громок.
Настало утро отъезда Епифана в Орду.
