Это рассказ, полный славянской хтони, всепоглощающей тьмы и безвыходной глубины русского леса. Содержит нецензурную брань.
Кривые сосны едва не касались земли, скрипя своим нутром под напором вьюги. Снежный поток кружил вокруг леса, вырисовывая витиеватые узоры в воздухе. Вой и свист, раздававшийся сквозь ночь, мог, казалось, даже оглушить, услышь его неготовый к этому человек. Простонародное суеверное сознание, вероятно, назвало бы такую ночь гневом божьим, однако, в гневе этом наметанный глаз художника усмотрел бы первозданную природную красоту. Не правда ли, что людей всегда привлекало то, что может их напугать или даже убить? Не возьмусь говорить за всех, однако, зачастую, чем величественнее и необузданнее стихия, тем она привлекательнее для сложного и противоречивого человеческого разума. Когда человек смотрит со стороны на торнадо или цунами, он восхищается его смертоносной мощью, однако, оказаться внутри он вряд ли захочет. Несмотря на все это, из-за тонкой нити горизонта, на заметенной почти до основания дороге, показались две слабые автомобильные фары: черный внедорожник прорывался сквозь серую пелену, скрипя расшатанной подвеской.
Облепленный снегом, он разрезал лежавшие на его пути сугробы, словно волны, и движениями своими он напоминал катер, попавший в шторм. В салоне можно было услышать белый шум, на полной громкости звучавший из радио, и сквозь этот шум прорывались чьи-то искаженные голоса. За рулем сидел средних лет коротко стриженый мужчина в легком пальто. Он нависал на руле локтями и скорее не управлял машиной, а двигался всем телом в том направлении, куда его вело. Он, казалось, уже привык и к белому шуму из радио, и к стуку открытого бардачка, из которого давно вывалилось на пол все содержимое. На торпеде можно было заметить красные, уже успевшие высохнуть мазки. Машина жила своей жизнью, и могло даже показаться, что она сама завела его в такую даль, ведь то, как в таком состоянии он смог проехать настолько внушительное расстояние – тайна, окутанная мраком.
Едва внедорожник смог развить какую-никакую скорость, проехав самые заметенные участки, как из леса что-то выскочило прямо под колеса. Разглядеть в этом силуэте что-то знакомое было трудно, однако, на один момент могло показаться, что на голове у него красовались густые и длинные рога. Руль повело в сторону, и внедорожник полетел в направлении леса, свалившись в кювет. Послышался глухой удар, скрежет металла и треск стекла и пластика. И снова ночь взяла свое. Снова слышно было лишь завывания ветра, стук сухого снега о металл и стекло, а где-то сквозь все это скрипело повисшее в воздухе колесо.
По-зимнему белое солнце блекло мерцало сквозь облака, освещая окутанный морозом лес. Тихий ветер то и дело пробегал между деревьями, сбивая с их толстых ветвей упавший за ночь снег. Из-за горизонта, взбираясь по крутому склону, медленно появились две фигуры. Два человека, одетых в теплые самодельные тулупы из, судя по всему, волчьей шкуры, молча брели по снегу, жадно глотавшему их уставшие ноги. Один из них тащил за собой огромные сани, покрытые сверху брезентом, и немного прихрамывал на левую ногу, а второй нес двуствольное ружье, то и дело спадавшее с затекшего плеча. Густые и длинные темные волосы первого мужчины спадали ему на плечи, спутанная длинная борода окутывала его лицо, а уставший и тяжелый его взгляд, казалось, был совсем не здесь, отрешенный и посторонний. Второй же – низкого роста мужичок, светловолосый, с прямым и искренним взглядом, от которого веяло если не доверием, то по крайней мере человеческим простодушием. Они медленно продвигались вперед, утомленные и изрядно вспотевшие, и в какой-то момент первый мужчина, что тащил сани, упал в горячий снег, еле сдерживая жалобный стон, рвавшийся из него.
– Ну, хватит тебе, Филин. Давай теперь я потащу, – протараторил низкий, подавая ему руку.
Филин недовольно оскалился, вытирая снег с лица, после чего смачно сплюнул и бросил в протянутую ему руку поводья саней. Когда он начал подниматься, то едва удержался на ногах, но его приятель вовремя схватил его под плечо и поставил, таки, на ноги.
– Ты же так никогда не поправишься, – добавил низкий, смотря при этом куда-то в бесконечно голубое небо. – Как тебя земля-то носит еще, дурака?
– Опять ты со своей землей. Сколько можно изрыгать этот бред? Ты когда заткнешься, Батрак?
