Оленька была обманута, разбита, раздавлена, унижена, использована. Олег окунул ее в ведро с дерьмом, показал, что она – дешевка, мразь, таких как она бьют по морде и насилуют все, кому не лень.
Не описать, что происходило у Оленьки в душе!
Олег пропал, ни слуху ни духу. Где он, что с ним – Оленька знать не хотела. Консультировалась с адвокатом, как выбраться из помойной кучи, куда свалилась, неистово работала, чтобы заглушить отчаяние, и не заметила, что у нее задержка. Когда спохватилась, срок для аборта давно прошел.
Злата отыскала Олега, привела к Оленьке. Он сидел понурый, просил прощения, винил водку, предложил первые месяцы жить вместе, чтобы ухаживать за новорожденным, помогать – его ребенок все-таки. Оленька убедила себя, что у Олега хрупкая психика, он нервно реагирует на алкоголь, его надо ограничивать и предостерегать. Главное – родить ребенка и выдержать первый год.
Беременность у Оленьки была трудной, со рвотой, головокружениями, слабостью. Живот быстро рос, поясница болела… Оленька долго, с остановками поднималась по лестнице к себе на шестой этаж. Что-то будет на восьмом-девятом месяце?
Олег переехал к Оленьке. Спал в старом спальном мешке. Лежать на полу было холодно, дуло из-под двери, он каждую ночь надсадно кашлял. Оленька сжалилась, пустила его для тепла под одеяло на диванчик, несмотря на свой огромный живот.
Неделю с небольшим Олег держался. Под утро, когда Оленька спала на боку, прижался сзади и… понеслось!
Он наскакивал, когда Оленька не ожидала: во время готовки у плиты подбивал ей сзади колени, ставил по-собачьи и, повизгивая, быстро елозил; стоило ей, уставшей, присесть после работы на диван и снять туфли, заваливал на подлокотник, задирал ей одну ногу и пристраивался сбоку; когда Оленька умывалась и чистила зубы перед зеркалом, всовывал ей стоя; подлавливал ее, переводящую дыхание, на лестнице, сгибал раком на ступеньках; не смущаясь, догонял в общем туалете на этаже – так торопился, что дверь не успевал на крючок закрыть…
Всего не пересказать.
Худой и маломощный, но с Оленькой справлялся: душил за горло, заламывал руки, хватал за волосы. Оленька сопротивлялась, кричала, Олег жестоко бил по лицу, затыкал ей рот какой-нибудь тряпкой, до хруста выкручивал руки, а соседи возмущались, что супруги мешают им своими скандалами и требовали прекратить шум.
Полиция больше не приезжала к Оленьке по вызовам: обычные семейные ссоры, до убийства не доходило.
Дальше – хуже. Олег пил и ревновал. Поводов из прошлой Оленькиной жизни хватало, многое придумывал сам. Проверял сумочки, карманы, отводил и приводил на работу, не давал общаться с подругами, звонить маме в Москву, запретил Оленьке краситься, носить хорошее белье, красиво одеваться, сам решал, что ей надеть, много вещей порвал, порезал и выкинул.
Иногда Олег приходил в себя, здраво смотрел на жизнь, просил прощения, жаловался на головные боли, вспоминал институт, работу, друзей, был нормальным молодым человеком.
И вдруг… Цеплялся за каждую мелочь, орал, что все ему надоело, что она нормальных слов не понимает, и бил. Бил руками, ногами, всем, что попадалось под руку. В тесной комнатке громил все вокруг. Хлестал ремнем по два-три часа, называл это процедурами.
Избиение беззащитной беременной женщины доставляло ему садистское удовольствие. Ноздри раздувались, руки дрожали, по подбородку текла слюна.
Оленькин страх распалял еще больше, ее слезы и крики добавляли патологического удовольствия. Не бил только по животу – боялся уголовных последствий.
После избиений, как ни в чем не бывало, требовал ужина, смеялся, что Оленька сама во всем виновата – не надо прыгать через турникет в метро.
Оленька за короткое время превратилась в никто и ничто, в безмолвное, безответное существо, серое и невзрачное. Забыла, когда была человеком, женщиной, когда жила, смеялась, читала, ходила в кино, любила…
Страх сковал мозг, парализовал все мысли и чувства. Страх за будущего ребенка, страх ежедневных избиений, страх за себя, за маму, если она узнает, постоянный, всеобъемлющий страх.
И стыд – единственное, что осталось в ней человеческого. Стыдилась своей трусости, неспособности позвать на помощь, непоправимой глупости, которую совершила, своей наивности, легкомыслия и беспечности. Стыдилась сходить в церковь, исповедаться. Никому не рассказывала, даже маме и Злате, держала в себе, терпела… Зачем?
Родила сына. Когда его принесли в палату, кормила малыша грудью и тихо ему говорила: “Сыночек, вместе с тобой я родилась заново. Меня больше не сломить. Ради тебя я готова на все. Я смогу защитить тебя и себя. Если тот подонок появится, я его убью. Он болен, пусть его лечат другие”.
Позвонила и все рассказала Злате. Она не упрекала, пожалела, что так долго терпела – сразу надо было уходить, сказала, что на нее Оленька всегда может рассчитывать.
8. Блокнот