Мне вспомнилась еще и госпожа де Варан из “Исповеди” Жан-Жака Руссо. Автор “Общественного договора” писал, что она могла бы со спокойной совестью отдаваться двадцати мужчинам в день, оставаясь при этом ревностной католичкой. Кстати, в одной из глав романа Владимира Айтуганова эта французская особа упоминается. В той главе приведены любопытные рассуждения о роли женщин в жизни классиков любомудрия (полезная информация к размышлению).
Роман изобилует меткими замечаниями, яркими наблюдениями, нетривиальными диалогами, он легко читается и удивляет неожиданной развязкой. При всем натурализме постельных сцен (а также самолетных, автомобильных, настольных, околокаминных и др.) автор умело избегает обсценной лексики, нарочитой грубости и банальной аналектики.
А пресловутый “натурализм”… В русской литературе он всегда существовал. Выскажусь в рифму:
Стихи о сексе?
Почему бы нет?
Пускай мы на Руси, а не в Париже,
но Пастернак
воспел в стихах минет
– под музыку! –
а можно ли быть ближе?…
Так что предлагаю отбросить ханжество. Давайте, не будем уподобляться критикам, которых так метко охарактеризовал Владимир Соловьев еще в позапрошлом веке.
Павел Полуян
Красноярск, Россия
В русской литературе нет подобной книги. В зарубежной — тоже. Сравнивая, приходят на ум книги Генри Миллера, маркиза де Сада, Луи-Фердинанда Селина. На этом сходство заканчивается, других авторов нет.
На поверхности – сексуальные злоключения доброй, сердечной, молодой, а потом немолодой эмигрантки. Оленька – не шаблон “несчастий добродетели”, она проходит через сложные метаморфозы от наивной влюбленной студентки до расчетливой стервы, от жертвы насилия до мучительницы, от смешливой энтузиастки “потрахаться” до иеродулы, а в кульминации-пуанте, преображается в ревностную христианку. Но это не привычный и традиционный для русской литературы путь “воскресения” – автор с усмешкой заканчивает книгу многоточием.
Себя Оленька сентиментально сравнивает с белой пушинкой, которую то один мужчина подхватит, то другой: поиграют и бросят. Чтобы выжить, ей приходится стать матерью-волчицей, часто рвать горла даже близким и любимым людям: Homo homini lupus est. “Это – подлый мужской мир!” — учит ее подруга. Либо тебя насилуют, либо ты — третьего не дано.
Оленька в пятьдесят лет искренне и самовлюбленно верит, что она, как в юности, честная, добрая, сострадательная, бескорыстная, и не может понять, почему приносит несчастья и беды, даже смерть любящим ее мужчинам и собственным детям.
К удивлению читателя, настоящая роковая женщина – не стереотипная Кармен с огненным взглядом, а невысокая блондиночка с милой улыбкой, тихим голосом и ямочками на щечках.
Секс для Оленьки – привычный фон каждого дня, объективная реальность, без него она не мыслит своего существования. Через Любовь и секс, которые героиня часто путает, она осознает себя и свое место в мире. Грустный собирательный образ, требующий понимания и сострадания.
Автор говорит простым языком о сложном, о чем многие боятся даже думать, для него нет запретных тем или форм их выражения. “Оленька” – одна из немногих книг, противостоящих лицемерию и ханжеству, ставших мерилом социальной и личной жизни. Свобода слова для автора – первейшая и важнейшая из всех свобод.
Владимир Айтуганов создал уникальное произведение, которое стоит особняком в современной литературе.
Маргарита Стасова
Москва, Россия
Героиню повести зовут Оленька. В этом уменьшительно-ласкательном имени – и личностное отношение автора к своей героине, и намек на традиции русской классической литературы XIX-го века, и образ отважной авантюристки времен конца советской эпохи.
Эмиграция, как взрыв, как второе рождение после взрыва. От чего бы не бежал человек: от нищеты или от золотой клетки собственной продажности, от войны, от тоталитарного режима или просто от скуки, а может от себя самого – это ПОБЕГ, а значит, в той или иной мере, ПОСТУПОК.
Второе рождение, однако, не обещает реинкарнацию на троне. Реинкарнация в мышку – довольно частый случай. В мышку, бегущую в поиске своего нехитрого интереса от эпизода к эпизоду. Парадокс из разряда “гора родила мышь”. Но это кажущаяся простота откровенно эротических описаний. Без сомнения, наблюдается эволюция построений маркиза Донасьена де Сада и Генри Миллера. Впрочем, на русский лад.
Повесть Владимира Айтуганова – прямой вызов любому ханжеству и напоминание, что “Basic instinct” – дар матушки природы и непременная сущность человеческая.
В лучших традициях итальянского кинематографа автор портретно присутствует и, улыбаясь, приветственно машет рукой своим знакомым. У талантливого режиссера могла бы получиться хорошая экранизация…
Евгений Ратмиров
Париж, Франция
Литературно-художественное издание