Иногда за рулем машины, видя дорожные пробки и забитые шоссе, я говорил страшное американское слово: “Траффик”, ты вскидывалась, глаза загорались праведным гневом: не могла допустить подобный ридикюль в нашем прекрасном русском языке! Надо, чтобы его сперва напечатали в газетах или произнесли по первому каналу ТВ…
Тебе приходится много работать, я, к сожалению, не могу сейчас облегчить твои финансовые тяготы. Иногда богатым бывает легче. “Любовь – непозволительная роскошь”, – подвела черту за нас обоих.
На самом деле, ты не хочешь ограничивать свободу, обретенную после изгнания мужа. Иметь нового мужчину обременительно, а привести его в дом – ребенку будет мешать. К тому же, открытое появление “любовника” муж использует для требования алиментов и признания брака недействительным (судебное завершение вашего брака до сих пор не состоялось).
Самое удобное для тебя – номинально иметь скромного мужчину, который бы не мешал, не путался под ногами, служил бы прикрытием от нежелательных домогательств и подбегал бы к ноге по твоему свистку. С ним ты бы ходила в гости, на концерты, демонстрировала подругам, иногда оставляла на ночь…
Прощенное Воскресенье, поездка в церковь настроили тебя на умиротворенный лад, твой тон был мягкий и поучительный. Не могу понять, как в тебе уживаются любовь, нежность, заботливость, жертвенность и вместе с ними – жестокость, лицемерие, ложь, грубость, которые невозможно предположить в интеллигентной верующей женщине.
Ты укоряла меня в “греховности” нашей любви, в нарушении Заповедей. Я тоже страдал от двусмысленного положения, искал духовную опору. Где? В любви к единственной женщине!
На тебя вдруг накатило смирение: запретила себе любить чужого мужа. Какая сила воли! Или приличнее расстаться под таким высоким предлогом?
“Христос завещал нам Любовь. Любовь всегда права”, – сказал мне священник на исповеди. Я каждый день молился за тебя и твою семью. Продолжаю и сейчас.
Только однажды был с тобою в церкви. Стоял рядом, чувствовал высшее единение, словно венчание… Однажды.
Твои неконтролируемые вспышки ярости объяснял как рецидив многолетних домашних скандалов, хронического переутомления и недосыпания, боязни потерять работу. Я получил от тебя много несправедливых моральных пощечин, но уговаривал себя, что ты устала, не выспалась, расстроена, ничего плохого в мыслях не имела.
“Это не война и не землетрясение, все дорогие и близкие – живы!” – повторяла свою любимую фразу после очередного нанесенного удара. Что это? Демагогия? Душевная слепота и глухота? Болезнь?
На меня свалилась гора мусора, оставшаяся после твоего мужа. Его грязное белье вешалось на мою голову даже через океан. Не укладывается в голове, как ты жила с ним много лет. Мне пришлось платить по чужим счетам. Я заплатил высокую цену.
Вчера ты позвонила, когда цветочные магазины поблизости уже закрылись. Я помчался на площадь Оперы в ночную лавку. Вышел с букетом пламенеющих роз. Таксист, узнав адрес, отказался везти на Елисейские поля: все движение перекрыто, большая манифестация. Пришлось ехать на метро.
В вагон ввалилась компания, человек восемь молодых, пьяных, обкуренных арабов с дудками, барабанами, пивом и самокрутками гашиша в зубах. Орали, плясали: сборная Алжира по футболу сыграла с кем-то вничью и вошла в одну-какую-то финала. Ликование, сравнимое с победой на Олимпийских играх!
Вагон притих. Арабы скандировали: “Ви'ва' Ал'жири'! Ви'ва' Ал'жири'!” Качались на поручнях, били ногами в потолок, стучали кулаками по окнам. Агрессия висела в воздухе. Законопослушные французы втянули головы в плечи, заискивающе блеяли и улыбались, пара молодых женщин пыталась изобразить арабский танец живота и солидарности. Тех, кто не выражал восторг, хлопали по плечам, затылкам, недвусмысленно заставляли подпевать. Я сидел в конце вагона. Банда с дудками докатилась до моего отсека.
– Если хоть пальцем тронут меня или цветы, я убью тебя! – подумал, глядя в глаза вожаку, – голому по пояс потному бритоголовому “качку” лет двадцати пяти. – Ты не успеешь вынуть нож, что у тебя в кармане – я вырву тебе глаз, а когда закричишь от боли, сломаю шею. Твоя банда струсит и разбежится, увидев мою жестокость и фонтан твоей крови.
Главарь что-то сказал своим ублюдкам, те притихли. Все вышли на остановке Георга Пятого, я вслед за ними.
На Елисейских полях бесновались многотысячные толпы алжирцев: безусая молодежь, толстые бородатые мужики, женщины в национальных нарядах, родители с малыми детьми. Головорезы в платках с кистями гоняли по тротуарам на мотороллерах, размахивали зелеными мусульманскими флагами, взрывали петарды, сигнальные ракеты, дымовые шашки.
Полицейские в полном боевом снаряжении для разгона демонстраций, в касках, с дубинками и щитами усмиряли толпу, хватали самых активных, надевали наручники, запихивали в зарешеченные автобусы.
Я шел к тебе через безумную толпу с букетом роз, передо мной расступались самые оголтелые фанатики. Ни один лепесток не упал на асфальт…