Ошеломленный Ророчка сперва принял внезапное нападение за неуместное и даже не вполне извинительное развитие любовных игр, о которых он только что по секрету трепался старому приятелю по промыслово-бурильным годам, и поэтому сперва даже улыбнулся, — правда, несколько скованно, стараясь при этом скосить глаза, и с виноватой гримасой — мол, чего только в безумной любви на старости лет не случается. Сам же господин седьмой вице-премьер, столь же внезапно схваченный решительной Оленькой за державный нос, ни при каких обстоятельствах не должен был и не мог потерять собственного достоинства. Поэтому — надо сказать об этом прямо! — господин Чмомордин был поставлен безобразной Оленькиной выходкой в весьма щекотливое положение. Если бы господин Чмомордин стал вырываться, дергаться, выражая при этом свое безусловное возмущение случившимся, то, несомненно, открытым выражением недовольства он мог бы потерять, так сказать, лицо. Но господин седьмой вице-премьер, несмотря на все свое хрестоматийное тугодумство, был в житейских, а особенно в аппаратных ситуациях весьма хитрым и даже находчивым человеком. Поэтому значительный государственный чиновник, которого ослепительная, но непонятно зачем ворвавшаяся в этот высочайший кабинет блондинка схватила за нос и изо всех сил потащила в альков, тотчас сделал вид, что все идет именно так, как он сам давно предвидел, и, собственно, по-другому в данной ситуации и быть не могло. Высокопоставленный белодомовец деловито, но — слава Богу! — послушно и как бы предваряя свое собственное предвидение, проследовал в прикабинетные апартаменты — то есть именно туда, куда его и тащила из последних сил самоотверженная Оленька. И хотя господа тузовики практически не упирались, Ланчикова, чтобы убыстрить операцию по спасению, развернулась всем своим роскошным и холеным телом и как бы вбросила высокопоставленных господ в апартаменты, придавая бывшим промысловикам столь необходимую инерцию, а тем самым высвободила руки и успела-таки захлопнуть за ними тяжелую стеноподобную дверь, прежде чем в форточку влетит набитая взрывчаткой — в эту секунду она почему-то была в этом абсолютно убеждена! — смертельная авиамоделька академика Бобылева.
Но едва Оленька закрыла дверь и перевела дух, ее вдруг охватил ужас — а вдруг дурак Веничка просто так, безо всякой задней мысли, притащил сюда выдающегося советского ученого?! А академик Бобылев от беспросветной нищеты впал в детство и запустил перед окнами Тузпрома свой самолетик только для того, чтобы она, Ланчикова, поглядев со скуки в бескрайние российские дали через затемненное америкостекло, увидела бы одинокую авиамодельку, вспомнила бы их далекую костромскую молодость и первую любовь, бросила бы пигмея Фортепьянова и вернулась к ним?… Боже мой! А вдруг она напрасно подняла всю эту панику?! Тогда у нее не будет никакого объяснения, почему она так нагло, бесцеремонно и так по-хамски обошлась с почтенными господами тузовиками. Ророчка никогда и ни за что ее не простит! И правильно сделает! Ведь он, маленький, будет так стесняться своей слабости перед известным государственником господином Чмомординым, которого — будь он проклят! — нелегкая занесла именно сегодня в Тузпром и в самый неподходящий момент. Эти господа будут сторониться друг друга всю жизнь, но ведь им вместе еще работать и работать на благо, на благо… А из памяти таких патриотов ничем не вытравишь эти несколько унизительных и абсолютно ничем, кроме как спасением от верной смерти, не объяснимых, немотивированных, — а главное амикошонских, панибратских, совершенно неуместных мгновений!… Вельможным чурбанам уже ничем не докажешь, что только чтобы спасти их драгоценные жизни, Оленька поставила на карту все свое благополучие! Если сейчас, сию же секунду смертельная птичка не влетит в форточку и не взорвется в кабинете Основного Диспетчера, — Оленька погибла навсегда! Ей придется с позором возвращаться в Новокострому, опять ползать под письменным столом у грязного подонка Лапидевского-Гаврилова, слоняться без цели вдоль Мучных рядов… Господин Фортепьянов сейчас выставит ее из Тузпрома и не то что “Сессну” — даже шоколадку на прощанье ей не купит! Вызовет охрану — раз-два! — под белы ручки — и поминай как Ророчку звали…
Оленька все не решалась повернуться от закрытой двери и посмотреть на смотрящего ей в спину — пока все еще в недоуменном бездействии — дорогого Ророчку, а уж тем более на явно наливающегося — как спелая тыква земными соками — справедливым гневом господина Чмомордина. Хотя первой, еще не до конца оформившейся, так сказать, проблесковой мыслью господина седьмого вице-премьера было — не все же мне самому водить за нос наш долгострадальный и многоправославный народ — пришла, наконец, пора и меня самоё за нос потаскать… Именно так — в королевской уже интонации — и подумалось господину Чмомордину.
