— Это вовсе не провинциальная фиглярка, напротив, весьма красивая и весьма достойная девица, которая позавчера дебютировала во Французской комедии и фигурировала в афише под именем мадемуазель Олимпии.
— Час от часу не легче! — вскричал граф. — Выходит, драгуны де Майи имеют в качестве любовниц девиц из Французской комедии? Выдумки! Бред!
— В самом деле, господин граф, вы же понимаете, что я не брала на себя труда собирать сведения; для меня факт установлен, и мне этого довольно, так что нет нужды подтверждать его как-нибудь иначе.
— Установлен? — вскричал граф. — Значит, то, что у меня есть любовница, для вас установленный факт?
— Да будьте же искренни, — отвечала г-жа де Майи, — признайте это, сударь! Отпираясь, вы лишь доставляете себе же неприятные минуты, притом совершенно напрасно.
Задетый в своем самолюбии, Майи выпрямился:
— А если бы у меня и впрямь была любовница, сударыня, если бы я имел связь с актрисой, разве это причина, чтобы такая умная женщина, как вы, устраивала мне сцены ревности?
— Начнем с того, сударь, — возразила графиня с необыкновенной невозмутимостью, — что никаких сцен я вам не устраиваю, я и не ревную; я просто теряю вас… Чего вы хотите? Я сожалею об этом, а потому…
— А потому?
— … мне придется принять свои меры.
— Ах, так вы примете меры! — насмешливо воскликнул Майи. — Посмотрим, каким образом вы это сделаете, если позволительно осведомиться об этом?
— Надо признать, — медленно произнесла графиня, как будто говоря сама с собой, — что мужчинам присущ эгоизм, доходящий до дикости. Вот вы уже и грубите мне, вы поднимаете меня на смех. И за что же? Всего лишь за то, что я ясно все вижу.
— Дело совсем не в том, ясно вы все видите или нет, — заметил Майи.
— Тогда в чем же?
— В том, что это не признак благовоспитанности — выслеживать собственного мужа.
— Я отнюдь никого не выслеживала, сударь, и могу похвастаться по крайней мере одним преимуществом, особенно с той минуты, как мы начали этот разговор.
— Похвастаться преимуществом? Это каким же?
— Тем, что благовоспитанность свойственна мне никак не меньше, чем вам. А коль скоро вы претендуете на то, чтобы давать мне уроки хорошего тона, господин граф, прошу вас принять один такой урок и от меня.
— Урок, мне?
— Именно так, сударь, почему бы и нет?
— Слушаю вас, сударыня.
— Я молода; у меня есть свои достоинства; если вы этого не видите, тем хуже для вас и для меня, но я предоставлю вам одному остаться одураченным: либо принимайте меня абсолютно всерьез и в полной мере, либо верните мне свободу.
— Что вы такое говорите? Это серьезно? — вскричал граф, доведенный до отчаяния хладнокровием и неумолимой рассудительностью графини.
— Вы не можете сомневаться в этом, сударь, судя по тому, каким образом я говорю с вами.
— Как? Вы мне предлагаете разрыв?
— Самый решительный.
— Мне? Вашему супругу?!
— Вне всякого сомнения. Я не предложила бы этого супругу, будь мой супруг моим возлюбленным.
— Но простите, сударыня, вы молоды, неопытны, хоть и проявляете свой характер на редкость решительно; я, знающий жизнь, не могу позволить вам совершить столь невыгодный шаг.
— Я вас не понимаю, сударь. В чем состояла бы для меня невыгодность подобного шага?
— Сударыня, когда мужчина свободен, он благодаря своей свободе пользуется всеми благами и радостями жизни.
— Но женщина тоже, сударь.
— Так вот для чего вы хотите стать свободной?
— Совершенно верно.
— Я восхищен вами.
— Значит, вы согласны?
— Однако…
— Что однако?
— Вы, стало быть, уже кое-что подготовили?
— Подготовила? Что именно?
— Замену для вашего мужа.
— Вы не отдаете мне отчетов, сударь; позвольте же и мне поступать так же.
— Но все же, сударыня…
— Впрочем, сударь, я не вижу, зачем нам усложнять рассмотрение этого вопроса. Хотите, я объяснюсь откровенно?
— Признаться, это доставило бы мне удовольствие.
— Что ж! Надобно вам знать, сударь, что до сей поры никакой замены для вас у меня не было. В противном случае, как вы сами понимаете, я бы не просила ничего, кроме расставания, или, вернее, вовсе бы ничего не просила, между тем сейчас я прошу с равным жаром либо разрыва, либо истинного воссоединения.
Майи погрузился в размышление.
Графиня, устремив на него испытующий взгляд, заметила:
— Сказать по чести, я поняла, каковы мужчины. Они вечно отступают перед очевидностью, обвиняют женщин в капризности, а сами капризнее женщин, облаков, воды!
— Да послушайте, сударыня, это же тяжелое решение.
— Что вам кажется таким тяжелым?
— То, что вы мне предлагаете.
— Но в чем тяжесть того, что я предлагаю? Разве мы уже полностью не разлучены? Разве не прошло месяца и нескольких дней, если у меня нет ошибки в счете, с тех пор как я видела вас? Предположим, прошло не больше месяца. Это был один из двенадцати месяцев нашего супружества. Ну, и что же вы теряете, если мы расстанемся окончательно? Ничего. А вот я выиграю многое. Сделайте же это для меня, сударь, это было бы любезностью, за которую я бы считала себя вашей должницей.
— Мне любопытно было бы узнать, сударыня, что вы думаете выиграть от нашего разрыва; окажите любезность, поведайте мне об этом.