То был личный камердинер короля Франции: Башелье, как называл его Людовик XV, или «господин де Башелье», как его величали при дворе; Башелье — персона, влиятельная для Парламента, но малоозабоченная и почти не заинтересованная вопросами внешней политики; Башелье — счастливый смертный, державший монарха от его утреннего пробуждения до отхода ко сну включительно в зависимости от себя и располагавший привилегией, завидной для всех, которую он не желал уступать и никому бы не уступил, — привилегией спать в опочивальне короля.
Пока граф Тулузский беседовал с королем, пока две дамы беседовали между собой, Ришелье, неизменно ловкий, завел разговор с этим министром монаршего алькова, всесильным министром, который никогда никому ничего не обещал, вокруг которого все увивались, перед которым все склонялись.
— Итак, мы предадимся увеселениям? — мило улыбаясь, сказал герцог лакею, который приветствовал наследника великого кардинала одной из своих столь же предупредительных, сколь и надменных улыбок.
— Похоже на то, господин герцог, что мы проведем в них всю ночь. Тем хуже для короля! Потому что, вне всякого сомнения, назавтра его величество будет неважно чувствовать себя.
— В самом деле? Значит, у его величества не слишком крепкое здоровье, господин Башелье?
— Совсем напротив, господин герцог; но сегодня ночью король чрезмерно возбудится; его величество будет плохо спать, одолеваемый сожалениями или воспоминаниями, и все это скажется на нашем завтрашнем дне.
Господин Башелье говорил: «наш день», потому что принимал, и не без основания, день его величества за свою собственность.
Ришелье усмехнулся. Герцог хорошо знал г-на Башелье.
— Стало быть, вы считаете, господин Башелье, что его величество сохранит эти воспоминания?
— Безусловно.
— Стало быть, госпожа графиня Тулузская все еще занимает короля?
— О нет, с этим покончено, — обронил Башелье.
— Стало быть, предметом его помыслов будет госпожа де Майи? — с живостью продолжал Ришелье.
— Пока еще нет, господин герцог; однако трудно предполагать, что этого не произойдет впредь.
— А почему так, если вас не затруднит ответить?
— Да вы только взгляните на эту женщину, вы рассмотрите ее получше!.. Однако прошу прощения, господин герцог, надеюсь, мои слова никоим образом вас не задели?
— Отнюдь нет, мой дорогой Башелье: господин де Майи не принадлежит к числу ни моих родственников, ни друзей, стало быть, вы можете говорить со мной открыто. Я даже прошу вас об этом, ибо это в наших общих интересах.
Господину Башелье особым образом польстила последняя фраза герцога, в которой тот как бы ставил себя на одну доску с первым камердинером его величества.
— Поглядите же, какая женщина, господин герцог! Обратите внимание на руки и плечи! Гляньте на шею, волосы, глаза — как все это красиво! А что за прекрасная порода в этом изгибе спины! Какие очаровательные зубы!
— Она все же слишком худа, — заметил Ришелье.
— От избытка страсти, господин герцог, тут вы можете мне поверить, все дело в избытке страсти. Я почти не знаком с этой женщиной, монсеньер, — прибавил Башелье тем же тоном, каким мог бы сказать: «Эта кобылица мне неизвестна». — Но сегодня я весь вечер смотрю на нее. Это огонь, сударь, греческий огонь!
— Но король не смотрит на женщин.
— Он их видит внутренним взором, — изрек Башелье.
— Он робок.
— Да, его величество никогда ни одной не скажет ни слова о любви.
— Тогда кто же сделает первый шаг или, вернее, заставит его сделать такой шаг? Почтение помешает им всем первыми произнести эти слова.
— Вот глаза, которые, если сердце того пожелает, не замедлят высказаться, — с улыбкой возразил Башелье. — Такие глаза будут красноречивы и наверняка сумеют сделать так, чтобы быть понятыми как нельзя лучше.
И камердинер вздохнул.
— Башелье, — сказал герцог, — когда я мог бы перекинуться с вами парой слов наедине?
Лакей посмотрел на Ришелье.
Ни тот ни другой в это мгновение не пытался скрыть свои мысли.
И они поняли друг друга.
— Когда вам будет угодно, монсеньер.
— А когда вы свободны?
— Завтра в середине дня король возвратится в Париж.
— В карете?
— Да, господин герцог.
— А вы?
— Я поеду верхом, со свитой короля.
— Я тоже буду верхом. Когда свита пустится вскачь, от?-станем немного и поговорим.
— Господин герцог, я в вашем распоряжении.
— Башелье! — крикнул король.
Он приказал камердинеру раскрыть игорный стол.
Но через некоторое время игра стала казаться пресной всем этим людям, которые предавались ей публично каждый день.
Они сели ужинать, и на этот раз дело пошло веселее.
Сотрапезники развлекались, наслаждаясь необходимостью остерегаться, не производить шума, следить, чтобы пробки не хлопали, стараться говорить так, чтобы бормотание их голосов сливалось с жалобами ветра, стонущего в глубине парка.
Когда трапеза кончилась, герцог де Ришелье, как самый опытный из всех, взявший на себя роль распорядителя праздника, предложил перейти к шумным забавам.
Тишина уже всех утомила.
Итак, они выбрали жмурки — игру, благоприятствующую неожиданностям и безумствам.