— Еще бы! Бедная госпожа де Майи! Она не далее как сегодня ночью поведала мне обо всех горестях, что причиняет ей ее муж; она утопала в слезах — душераздирающее зрелище.
— О, я полагаю, что к подобным жалобам королева и в самом деле не останется безучастной.
— Таким образом, вы внушите ее величеству мысль попросить у вас место посла в Вене в качестве наказания для Майи и позволите ей вырвать у вас это обещание.
— Прекрасно! А потом что?
— Потом, монсеньер?
— Да.
— Ну, потом госпожа де Майи, если пожелает, скажет вам, что нужно, чтобы сделать ее вполне счастливой; или, если она категорически не захочет этого объяснять, перед вами господин Баржак, он вам все скажет… по-латыни.
— Господин де Ришелье, — произнес Флёри, — ваш совет — чистое золото; я последую ему с безукоризненной точностью. Завтра утром ее величество попросит у меня место посла в Вене для господина де Майи.
— И вы это одобрите?
— Сначала посоветуюсь с королем, — вставил Флёри с усмешкой, быть может немного слишком демонической для христианского прелата.
— Не соблаговолит ли монсеньер уведомить меня о результате, чтобы я мог успокоить эту бедняжку, госпожу де Майи?
— Я пошлю курьера, господин герцог.
— Здесь могло бы быть недурное средство, монсеньер.
— Продолжайте.
— Этот господин де Ришелье, — вмешался Баржак, величаво покачав головой, — кажется мне настоящим Нестором.
— Это из-за моего возраста, господин Баржак?
— Нет, господин герцог, это из-за меда, который источают ваши уста.
— Или настоящим святым Иоанном Хризостомом! — подхватил Флёри. — Ах, да, тут уже нужен греческий, это, Баржак, тебе не по зубам.
— Господин кардинал вполне пробудился, — холодно заметил старый слуга. — Сразу видно по блеску ума.
Флёри расхохотался: лесть его проняла.
— Слушаю вас, — сказал он герцогу. И Ришелье снова заговорил:
— Монсеньер, я друг этого бедняги Майи, его истинный друг.
— Это очень заметно, — усмехнулся прелат, — по тому, сколь ревностно вы о нем печетесь.
— Кроме того, я очень люблю его жену.
— Герцог, герцог, уж не полюбите ли вы ее до такой степени, чтобы королю когда-нибудь пришлось приревновать ее к этой дружбе?
— О монсеньер, говоря так, я имел в виду, что люблю ее умозрительно.
— На том и поладим, принимая во внимание последнее слово: оно великолепно.
— Итак, монсеньер, я прошу, чтобы все эти милости, которые обрушатся на Майи, постигли его через мое прямое посредничество. То есть, к примеру, чтобы его посольский аттестат, если он будет подписан, был вручен не кем иным, как…
— Вы с ним поссоритесь, герцог.
— Готов рискнуть.
— В самом деле?
— У меня на то свои причины.
— Какое глубокомыслие придала вам Вена, мой любезный герцог!
— О, вы еще не все знаете, монсеньер!
— Берегитесь! Вы меня пугаете.
— Ну уж нет, у монсеньера слишком верный глаз, чтобы я когда-либо мог вызвать у его преосвященства головокружение. Стало быть, этот аттестат…
— Я пришлю его вам домой.
— Монсеньер, вы слишком добры ко мне.
— Только объясните мне, какую выгоду вы можете из этого извлечь.
— А вот какую, монсеньер: я окончательно поссорюсь с Майи.
— Ну, и что из этого?
— А то, что, порвав с мужем, я смогу давать жене добрые советы.
— Optime! note 51 — вскричал Баржак.
— Не правда ли? — обронил Ришелье. — Ах! Вы увидите, какими я располагаю возможностями, а когда Майи вернется из Вены, увидите, что он будет об этом думать.
Флёри и Баржак залились тем беззвучным смехом, который присущ священнослужителям.
Что касается Ришелье, то он был так доволен всем тем злом, какое ему удалось сотворить, что продолжал хохотать по дороге к карете, и еще долго потом, уже сидя в ней.
А правитель Франции меж тем вновь забрался под одеяла, предварительно немножко позлословив с Баржаком о Ришелье.
Баржак же, чувствуя, что он не в меру возбудился, вновь принялся думать о молинистах и квиетистах и с помощью стакана подслащенной воды с миндальным молоком снова обрел сон и покой.
Ну а Ришелье, проведя в пути три четверти часа и возвратившись к себе, послал графине де Майи записку:
«Все идет хорошо, спите».
На следующий день после той ночи г-н де Майи, явившись на игру у королевы к девяти вечера, тотчас столкнулся с Пекиньи, который приветствовал его с явно насмешливым видом.
— Что это с тобой? — спросил его Майи, менее чем когда-либо расположенный позволить посмеяться над собой кому бы то ни было, а тем более Пекиньи.
Дело в том, что с некоторых пор Майи чувствовал, что дает насмешникам сразу два повода для глумления, а ведь нет ничего легче, чем взяться за кувшин с двумя ручками.
— Со мной ничего, — отвечал Пекиньи, — а вот с тобой что-то происходит, мой милый граф.
— Ничего подобного, уверяю тебя.
— А, понимаю! — произнес Пекиньи. — Ты думаешь, будто я злюсь на тебя за сцены, которые ты устраиваешь своей любовнице.
— Герцог, когда я в гостях у королевы, я не распространяюсь о своей любовнице. Мне досадно, что ты этого не понимаешь.
Пекиньи открыл было рот, собираясь сказать ему: