— Чтобы я был так уж особенно доволен, господин майор, — отвечал Баньер, — этого не скажу. А если бы и сказал, вы бы, уж конечно, не поверили ни одному моему слову. Но я убежден, что вы достойный и храбрый дворянин. Я вижу ваши глаза: они являют собой зеркало честной души и благородного сердца; вот почему я никогда не поверю, что вы могли бы получить удовольствие, пролив мою кровь из прихоти. Вы ведь не кровопийца: в этом смысле вы предпочитаете доброе бургундское или шампанское.
— То, что вы говорите, господин Баньер, истинно, как само Евангелие; я в отчаянии от того, что с вами случилось, однако же…
— Но в существе этого приговора ничего убавить нельзя?
— По совести вам говорю: нет, господин Баньер.
— Невозможно никакое, даже самое маленькое ходатайство?
— А к кому вы хотите обратиться?
— У нас есть друзья.
— Ходатайство — это время. А вы сами можете посудить, какие мне поставлены пределы. Вот письмо полковника.
Он протянул Баньеру это письмо, тот внимательно прочел его и вернул.
— А вот взгляните теперь на королевский указ относительно дезертиров. Баньер взял и его.
— Читайте, читайте вслух; чтобы его исполнить, мне нужно повторно услышать все, что в нем заключается.
Бодрым голосом Баньер принялся читать, в то время как майор внимательно разглядывал его:
«Смертной казни подлежит любой солдат сухопутных или морских войск, который, не получив разрешения на отпуск, в течение трех дней подряд отсутствовал в местах расположения своего полка, корпуса либо экипажа, к коему он приписан».
— Да, — сказал Баньер, — действительно, неоспоримая статья.
И он протянул майору этот уставной документ, как ранее вернул ему послание полковника.
— Нет, нет, — возразил майор, — продолжайте; я хочу доказать вам, господин Баньер, что мой образ действия мне строжайшим образом предписан и сам я куда менее суров, чем закон.
И Баньер стал читать дальше:
«Как только дезертир взят под стражу, а подлинность его личности установлена и преступление доказано, он незамедлительно должен быть расстрелян без каких-либо проволочек и отлагательств, исключая те, что требуются для его обращения за помощью к служителю Церкви».
— «Незамедлительно», — повторил майор.
— Да, незамедлительно.
— «Без проволочек и отлагательств».
— Позвольте, сударь, — с отменным изяществом возразил Баньер, — по-моему, после слов о проволочках и отлагательствах там есть еще кое-какие слова, которые заслуживают нашего обсуждения.
— Какие, сударь? — спросил майор.
— «Без проволочек и отлагательств, исключая те, что требуются для его обращения за помощью к служителю Церкви».
Тут он выразительно посмотрел на майора.
— И что же? — осведомился тот.
— Так давайте оставим немного времени на то, чтобы эта помощь прибыла.
— Но, мой дорогой господин Баньер, — отвечал майор, — вы же сами лишили себя такой возможности; явились к нам сюда, как на блюде себя подали, а ваша жена вам священника привела.
— Аббата Шанмеле, да, верно, — сказал Баньер. — Черт! Черт!
— Как видите, вы во всех смыслах готовы.
— Правда ваша, вот проклятье!
— Так что ваша отсрочка до пяти утра — милость просто исключительная.
— Я вам весьма благодарен. Но в конце концов, что бы случилось, если бы вместо шести часов, которые вы мне даете, вы бы согласились на двадцать четыре?
— Случилось бы то, что меня могли бы строго наказать, да я же понимаю, по сравнению с человеческой жизнью это пустяки, и я бы охотно согласился это претерпеть, если бы такой поступок не являлся нарушением устава, неповиновением, нанесением урона дисциплине, а такого я никогда не допускал и впредь не допущу.
— Ни слова более, господин майор.
— Поверьте, я вам сочувствую от всей души, и, будь я в этом полку не майором, а полковником, все бы обернулось иначе.
— Вы очень добры. Что ж! Стало быть, если тут настаивать бесполезно… Баньер сделал паузу, примолк в ожидании ответа.
— Совершенно бесполезно, — заявил майор.
— Тогда, — продолжал Баньер, — перехожу к маленькой просьбе, с которой я хотел к вам обратиться.
— Говорите!
— Мы с вами отлично договорились по всем пунктам, кроме одного.
— Какого?
— Вы мне даете время до пяти утра завтрашнего дня.
— Это решено.
— Но где?
— Как это где?
— Да, где я их проведу?
— Ну, здесь, я полагаю.
— Здесь, в казарме?
— Разумеется.
— Что ж, вот это, позвольте вам сказать начистоту, это немного слишком сурово.
— А к какому дьяволу вы хотите, чтобы я вас отправил? Может быть, на волю?
— Терпение, сударь, и соблаговолите выслушать меня до конца; тогда вы поймете, что я не настолько лишен здравого смысла, как может показаться.
— Я слушаю вас.