И пока он сам опускался на дно, аббат с полным сознанием превосходства своего положения каждый день подбрасывал новый камешек в огород, где его соперник взращивал свои химеры.
Так, однажды вечером Олимпия обнаружила на привычном месте свое столовое серебро.
Она не могла сдержать крика радости, поскольку вот уже третий день прикидывала, как бы изловчиться и примирить свою философию жизни с новым лишением.
Теперь же она призвала Клер, чтобы узнать, кто принес это столовое серебро во время ее сна или отлучки.
Клер не могла понять, о чем идет речь.
Она позвала парикмахершу.
Та утверждала, что посудный ларец никогда не покидал свой полки в буфетном шкафу.
— Но я продала это серебро, — настаивала на своем Олимпия, — продала еврею Иакову.
— Это невозможно, сударыня, — возразила та, — поскольку он стоит именно там, куда вы его обычно ставите, а значит, вы его не продавали.
— Иаков! — чуть слышно прошептал Баньер. — Тот, кому я продал драгоценности и перстень. Доверенный продавец и покупатель господина аббата д'Уарака.
Сердце бывшего послушника разом дрогнуло от страха и подозрительности, но он не позволил себе отпустить поводья воображения, не желая испить до дна всю горечь ревности.
«Наверняка, — утешал он себя, — у Олимпии имелись припрятанные деньги, и она выкупила серебро. Да и кто говорит, впрочем, что она его продавала? Не желала ли она устрашить меня подобной жертвой? Это ведь в женской натуре — возбуждать жалость».
Этот софизм если не вполне усыпил подозрения Баньера, то притупил их.
В тот вечер аббат, как было заведено, явился сыграть в триктрак и помузицировать.
И у г-на, и у г-жи Баньер он встретил самый радушный прием.
Каким чудесным человеком был, в сущности, этот аббат д'Уарак, всегда исполненный свежих идей! Неспособный на чем-либо остановиться за неимением природного ума, он, пребывая в постоянных поисках, всегда обнаруживал этот ум, в коем испытывал недостаток.
Впрочем, чего бы он ни касался, во всем он умел находить особую приятность. Зайди речь, например, о прогулке, он всегда находил повод задержаться и подкрепиться: площадные игры, уличные танцовщицы, ученые медведи, качели, предсказатели — все давало ему этот повод. Он знал, с чем подают рыбу во всех частях земного шара, располагал восемнадцатью способами варить яйца, за целое льё чуял доброе вино и хороший ночлег; он никогда не вручал цветок так, как это делают другие, но всегда добавлял к нему в качестве приправы какой-нибудь подарок, делавший цветок драгоценным; живи он во времена Августа, он бы наверняка изобрел те футляры для букетов, какими римские дамы пользовались как подставками для цветов, которые Лукулл привозил из Азии и млечный едкий сок которых оставлял желтые пятна на патрицианских ладонях.
Никогда аббат не появлялся в обществе без какой-нибудь новинки или плана неожиданных увеселений.
На этот раз он выиграл у Олимпии луидор и объявил:
— Осталось только сто девяносто девять луидоров, госпожа Олимпия.
— Что вы хотите этим сказать? — удивилась Олимпия.
— Да, — вступил в разговор Баньер, — что это за сто девяносто девять луидоров, господин аббат?
— Я хочу сказать, — пояснил аббат, по привычке наступив Баньеру на ногу, — что в понедельник я смогу, если вы оставите у себя только что проигранный луидор, принести вам оставшиеся сто девяносто девять луидоров.
— Как это? — покраснев, спросила Олимпия.
— Как это? — побледнев, спросил Баньер.
— Ах, да, ведь вы же ничего не знаете! — воскликнул аббат.
— Не знаем чего? — в один голос спросили молодые люди.
— Вы не знаете, — спокойно продолжал аббат, — что я устраиваю в воскресенье бенефис в вашу честь.
— Как это? — удивленно спросила Олимпия.
— А вот так: на этой неделе Барон будет в Шалоне. Мой управляющий написал ему и от моего имени просил продолжить путь до Лиона и сыграть в ваш бенефис.
— И что же? — спросила Олимпия.
— Так вот, сударыня, он ответил, что охотно сыграет с вами и для вас.
— Но все это не дает мне уразуметь, почему в понедельник вы будете мне должны именно двести луидоров.
— Минуточку терпения.
Физиономия Баньера стала понемногу разглаживаться, тогда как с лица Олимпии не сходила тень озабоченности.
— Как только я получил ответ Барона, — продолжал аббат, — я провернул маленькую спекуляцию.
— Вы и спекуляция? — удивилась Олимпия. — Вот уж не подумала бы, что вы человек, склонный к спекуляциям.
— И все же имею честь вам объявить, сударыня, что это именно так. Олимпия покачала головой, но аббат по своей близорукости не заметил ее жеста и спокойно продолжал: