— Да, да, да, — продолжала парикмахерша, — говорю вам, это средство! Верное средство: она быстро проведала бы, ее друзья постарались бы ей рассказать, а коли не они, вы бы сами все выложили. Олимпия горда, как сама Роксана, неверности она не простит; она порвет с изменником и с досады, может быть, даст мне заработать наши две тысячи четыреста ливров.
— Ты все говоришь наши, сделай уж милость — говори мои…
— Я говорю «наши», потому что, если вы возьмете на себя господина Баньера, я поделюсь с вами тем, что получу от аббата. Попробуйте, я прошу, я умоляю вас, постарайтесь отнять у Олимпии господина Баньера! Вам так легко это сделать! Тем более что, как вы сами сейчас сказали, Баньер — красивый мальчик.
— Э! — вскричала сумасбродка, закатываясь смехом еще громче, чем в первый раз. — Не думаешь ли ты, что я только сегодня разглядела достоинства этого молодого человека? Да я его захотела еще полгода назад.
— Что ж, в таком случае, — с восторгом вскричала парикмахерша, — дело сделано!
— Дуреха, — пожала плечами Каталонка. — Если я его захотела полгода назад, дело тогда и было бы сделано, будь это возможно.
— Тогда почему же оно еще не сделано?
— Есть одно изрядное препятствие. Мы попали точь-в-точь в положение Арлекина, который хочет взять в жены Коломбину: брак был бы заключен, если б все зависело от Арлекина. К несчастью, надобно и согласие Коломбины, а Коломбина не дает своего согласия.
— Вот еще!
— Все именно так, как я говорю, дорогая моя: Коломбина-Баньер отвергает Арлекина — Каталонку.
— Да вы хоть глазки-то ему строили?
— Я не только нежные взгляды бросала, но даже призывные, тут уж не просто глазки — пара рыболовных крючков! Иосиф, и тот был менее неискушен и более пылок.
— Так он отказался?
— Наотрез.
— Значит, я погибла, — с отчаянием в голосе промолвила парикмахерша.
— Ах, черт! — протянула Каталонка. — Если бы ты изловчилась привести его ко мне как-нибудь вечерком или меня провести к Олимпии, да изловчилась бы проведать и сказать мне, какие духи Олимпия предпочитает в одиннадцать часов вечера, и как именно желает Баньеру доброй ночи в двенадцать — вплоть до того, как она держит свечку, — ручаюсь, дело бы выгорело.
— О, это было бы дивно! — мечтательно произнесла парикмахерша.
— Дивно, вот-вот, самое точное слово! А поскольку я великодушна и мое главное желание — прибрать к рукам Баньера, то, если мы преуспеем, я его забираю, ни в малой степени не посягая на твои сто луидоров.
— Гм! Как же быть? — пробормотала Агата.
— Проклятье! Это уж меня не касается. Выбери вечер, когда Олимпия будет играть или когда ей придется задержаться в театре на собрании труппы; найди, изобрети, создай препятствие для ее возвращения, а в это время я проскользну в ее спальню, улягусь в ее кровать и усну так крепко, что никакая сила меня не разбудит.
— Но если она войдет и застанет вас рядом с Баньером?
— Что ж, нам ведь это и нужно: огласка, скандал.
— Как так?
— Это же еще хуже, чем если бы Баньер сам ко мне пришел, ведь этот бедняга будет застигнут в собственном доме, под кровом Олимпии, в супружеской спальне. Мы их поссорим так, что уж им не помириться ни в этом мире, ни в том. Ну, о чем ты там еще раздумываешь?
— Ах! Мне думается, мадемуазель, это очень уж сложно — то, что вы мне сейчас предлагаете.
— Как знаешь, моя душечка! — вновь пожала плечами
Каталонка. — Раз ты отказываешься потрудиться ради себя самой, я возьмусь за дело собственными силами. Пока мы об этом болтали, у меня разыгрался аппетит.
— И вы…
— И я собираюсь пустить в ход зубы…
— Ах, Бог мой! — внезапно вскричала парикмахерша.
— Ну же? Что еще?
— О! Какая мысль!
— Ты, часом, не спятила?
— Мадемуазель, есть прекрасная мысль.
— Говори же, только поживей.
— Да, выход найден, мадемуазель, считайте, что все улажено.
— И мне достанется Баньер?
— Гм… это нет.
— Так что же я тогда получу? Предупреждаю: я непременно намерена что-нибудь да получить.
— Вы получите десять тысяч ливров.
— Ты бредишь.
— Отнюдь нет, отнюдь.
— Так что ты собираешься делаешь?
— Я все поменяю местами.
— Ну, тут уж я совсем ничего не понимаю.
— У вас ведь нет резко выраженного отвращения к нашему бедному аббату д'Уараку, мадемуазель?
— У меня, к аббату?
— Ну да, к нему. Он же, как бы там ни было, довольно мил.
— А если допустить, что я питала бы к нему склонность, что бы это нам дало?
— О, это вы сейчас сами, сами увидите.
— Да я если чего и желаю, так только увидеть это. Но ты же мне ничего не показываешь!
— Есть иной путь вместо того, чтобы помочь вам пробраться к Олимпии, что было бы для нас сопряжено с тысячей препятствий, да и не дало бы ничего или почти ничего.
— Как это почти ничего?