— Ах! — сказал Баньер. — Вот и вы наконец!
— Вы меня не ждали?
— Я не думал, мадемуазель, что вы, столкнув меня в эту пропасть, еще найдете в себе смелость явиться сюда и оскорблять меня.
— Не нужно бесполезных фраз, господин Баньер. В этом мире не стоит играть с бедой.
— О! Вы мне очень помогли проиграть эту партию!
— Что вы имеете в виду?
— Не правда ли, ведь это вам я обязан тем, что угодил в тюрьму?
— Если это упрек в том, что, полюбив меня, вы пренебрегли своим прежним званием, вы правы: меня можно назвать виновницей вашего заточения.
— Я говорил о другом: я любил вас, а вы на меня донесли — вот что я хочу сказать.
— О! На подобную низость, вы это прекрасно знаете, я неспособна.
— И тот драгунский полковник, что искал вас вчера и, несомненно, нашел, он тоже неспособен на такое?
Олимпия побледнела: она хотя и ждала этого выпада, но чувствовала, что довольно слабо от него защищена.
— Вы видели господина де Майи, не так ли? — спросила она, и голос ее дрогнул от жалости.
Баньер принял это болезненное проявление чувства за раскаяние или страх.
— Что ж, вот вы и уличены! — сказал он. — Теперь вполне доказано, что вы со своим прежним любовником устроили заговор, чтобы меня погубить.
— Это настолько далеко от истины, господин Баньер, что я пришла сюда от имени полковника де Майи, чтобы принести вам свободу.
— Свободу? Мне? — вскричал изумленный юноша.
— Вы взяты по требованию иезуитов, они имеют на вас права. Так вот, господин де Майи придумал предложить вам подписать контракт о поступлении в его полк. Таким образом права на вас перейдут к королю, он в свою очередь предъявит их, и это поможет вызволить вас отсюда.
— Куда как великодушно! — с иронией вставил Баньер.
— Напрасно вы отзываетесь о добром поступке в столь язвительном тоне, ведь господин де Майи был властен не оказывать вам такой поддержки.
— А! Так вы его защищаете от меня! По-вашему, его благородство значит больше, чем мое несчастье?
— Ваше несчастье, господин Баньер, вами заслужено, — сурово отвечала Олимпия. — Но сейчас не время для обвинений. Контракт, что спасет вас от иезуитов, то есть от вечного заточения и духовного звания, которое столь мало вам подходит, этот контракт — вот он, еще без подписи. Угодно вам ее поставить?
— Прежде всего скажите, как вы намерены поступить со мной. В ваших словах слышится некая решительность, которая меня удивляет. Объясните мне…
— Пока вы не подпишете эту бумагу, не будет никаких объяснений.
— Но между тем для меня невозможно принять милость от человека, которого, может быть, вы еще любите.
— Господин Баньер, это вас совершенно не касается; сначала подпишитесь!
— Да какая вам корысть толкать меня на это?
— Моя корысть в том, чтобы вас спасти, чтобы доказать, что не я подстроила ваш арест, коль скоро я пришла, чтобы открыть вам двери. Подписывайте!
Баньер взял перо, протянутое Олимпией: она все подготовила заранее. Он подписал спасительный контракт не читая.
Дав чернилам просохнуть, она сложила бумагу и спрятала ее в карман.
— А теперь, — промолвил он, целуя руку Олимпии, — скажите мне, что вы меня по-прежнему любите.
Но она, не отвечая, продолжала:
— С этим контрактом господин де Майи потребует вас выпустить сегодня. Вы выйдете на свободу уже в четыре часа дня: этот срок — в точности тот, что потребуется, чтобы принять нужные меры и исполнить необходимые формальности.
— Вы мне не ответили, Олимпия, — с нежностью прервал ее слова Баньер. — Я спросил, любите ли вы меня по-прежнему.
— И не беспокойтесь, если произойдет некоторая задержка, — тем же непреклонным тоном продолжала мадемуазель де Клев. — Официал попытается не выпустить из рук свою добычу, однако господин де Майи решился действовать как облеченный властью.
— Олимпия! — снова, уже с большей силой прервал ее Баньер.
— Я также подумала, — она, казалось, не замечала, как узнику не терпится придать беседе иное направление, — что вам здесь должно быть не по себе без всякой поддержки и опоры. Я принесла вам денег, чтобы, выйдя на свободу, вы тотчас могли обрести необходимую солдату уверенность и соответственно экипироваться.
— Ну же, Олимпия, — взмолился доведенный до крайности Баньер, — вы что, не хотите мне ответить? Я спрашиваю вас: вы по-прежнему любите меня?
— Мне в самом деле не хочется вам отвечать, господин Баньер.
— Но ведь я хочу, чтобы вы ответили!
— Тогда я скажу вам то, что думаю, прямо. Нет, господин Баньер, я больше вас не люблю.
— Вы меня разлюбили! — воскликнул Баньер, приходя в ужас от ее слов и особенно от тона, каким они были произнесены.
— Да, — подтвердила она.
— Но почему? — пролепетал несчастный.
— Потому что позолоченные узы этой любви распались. Вы их истрепали по ниточке, а прежде чем истрепать, сделали тусклыми, обесцветили, загрязнили. А ведь для женщины иллюзия — главная опора любви. Вы же обманывали меня, потом принялись высмеивать, а там дошли и до грубостей. Я не могла более сохранять иллюзии, следовательно, и любовь ушла.
— Олимпия! — простонал Баньер, падая к ее ногам. — Клянусь, что никогда вас не обманывал!
— Я вам не верю!