Рука учительницы с тщательно выкрашенными красным лаком ногтями замерла в воздухе. Она наморщила нос, как всегда делала, когда задумывалась.
– Я, во всяком случае, женщины в единственном числе никогда не видела, – уже более робко пробормотала я.
Она, вздохнув, продиктовала нам другое предложение, и мы, согнувшись над партами, принялись выводить буквы. Я решила было, что сказала нечто ужасно глупое, не заслуживающее даже ответа, но после звонка, когда все вышли из класса, она подозвала меня к своему столу. Её волосы оказались теперь совсем рядом и пахли так, что я почувствовала тепло в животе и подумала: должно быть, на улице все мужчины ходят за ней по пятам, просто чтобы почувствовать этот запах.
– Наверное, ты права, Олива, – сказала она. – Но то, как живут люди, иногда можно изменить даже с помощью грамматики.
– И что это значит, синьорина учительница? – расстроилась я, потому что, как мне показалось, ничего не поняла.
– Что только от нас зависит, может ли существовать женщина в единственном числе. И от тебя лично – тоже, – и она погладила меня по щеке. На ощупь пальцы были нежными, как кожица персика. Выйдя из школы, каждая из нас направилась в свою сторону: я, как обычно, бегом, она – прокладывая себе путь через паутину мужских взглядов.
В конце года к нам в класс зашёл директор, объявивший, что синьорина Розария перешла в другую школу, а её место вскоре займёт новый учитель. И пошли молоть злые языки, вечно знающие всё и ничего: что, дескать, был у неё любовник, и даже не один; что состояла она в интимной связи с юношей много её младше; что забеременела и тайно избавилась от ребёнка; что спуталась именно с директором, по каковой причине и вынуждена была покинуть Марторану. Директор, впрочем, своё место сохранил.
Глядишь, она и в этот сарай захаживала, и сидела в самом первом ряду, рядышком с Лилианой, разглагольствуя у всех на виду и время от времени встряхивая надушенными кудрями. И ни капельки не стыдилась.
– А о женщине, которая работает, что скажете? – спросил в какой-то момент Кало. Он говорил не на диалекте, а по-итальянски, старательно проговаривая каждый слог – совсем как Клаудио Вилла, когда поёт «
– Женщина, Кало? И кем же может работать женщина? – начал плотный коротышка, со спины напоминающий галантерейщика, дона Чиччо.
– В берсальеры[9] податься? – предположил верзила в углу, подмигнув соседу.
– Не знаю, – пожал плечами Антонино Кало, не меняя тона. – А вы-то что думаете? Может, есть и более подходящее занятие?
Все молчали, словно впервые осознали то, о чём никогда раньше всерьёз не задумывались.
– Прислугой в чужом доме, – бросил молодой мужчина в синей куртке.
– Точно! Шить, другим женщинам причёски делать, по дому всякое... – закивал другой, сидевший напротив.
– Значит, вы считаете, что женщины могут работать только дома? – переспросил Антонино Кало, не давая понять, что думает сам. Он снова предоставил собравшимся возможность высказаться, но теперь, когда у них зародились сомнения, смешки стихли.
– Есть профессии, которые женщинам не подходят. Ответственные, вроде судьи или адвоката. Можете себе представить адвоката в юбке? – снова спросил тот, что был похож на дона Чиччо.
– Да скорее мир кверху дном перевернётся, – поддакнул его сосед.
– А почему, спрашивается, – вмешалась Лилиана, – нельзя изменить закон, чтобы женщины тоже могли занимать должности в судебной системе?
– Тут не в законе дело, – ответил кудрявый брюнет с цветком жасмина за ухом, которого я раньше не встречала, – а в самой женской природе, которая отлична от мужской. Женщина переменчива, капризна, по нескольку дней в месяц рассеянна. И вдруг именно в эти дни ей придётся выносить приговор? Что она тогда сделает? Отправит на каторгу праведника вместо грешника?
– Но ведь учительницей женщина работать может, – возразила Лилиана. – А раз она может работать учительницей, что тоже очень ответственно, то и с другими профессиями справится.
– Учительницей? Это как та рыжая, которая с каждым встречным-поперечным дружбу водила? – подмигнул кудрявый и, достав из кармана апельсин, принялся подбрасывать и ловить его. Мужчины вокруг рассмеялись, а я почувствовал, что щеки горят, будто меня по ним отхлестали.
– Вот же бесстыдница была! – буркнула женщина рядом со мной.
– Да Вы же просто завидуете! – не сдержавшись, прошипела я сквозь зубы.
– Кому это я завидую? – взвизгнула она.
– Кому-кому... Только и умеете, что языком кружева плести да напраслину возводить на тех, кого даже и не видали! – мой голос дрожал от гнева.
– С каких это пор у нас всяким соплячкам слово дают?
– А с тех же самых, что и старым кошёлкам!
