Накануне она чуть не врезалась в него задним ходом на парковке у библиотеки, и он хоть и не вскрикнул, но выставил руку, будто хотел удержать ее машину, – а может, просто от удивления. Так или иначе, Оливия успела нажать на тормоз, и Джек Кеннисон, не глянув на нее, пошагал себе дальше к собственной машине – сверкающей красной малышке, припаркованной на пару шагов дальше.
«Вот ведь чучело старое!» – подумала Оливия. Он был высокий, пузатый, сутулый, и ей виделась надменная нелюдимость в его манере высоко тянуть шею, чтобы смотреть поверх голов и ни с кем не встречаться взглядом. Он учился в Гарварде, жил в Нью-Джерси – преподавал то ли в Принстоне, то ли еще где-то, Оливия не знала, – а сколько-то лет назад вышел на пенсию, и они с женой перебрались в дом, который построили на краю небольшого поля здесь, в Кросби, штат Мэн. Оливия тогда сказала мужу: «Вот ведь тупость какая – вбухать все деньги в место, которое даже не у воды!» – и Генри согласился. Что Джек Кеннисон учился в Гарварде, она узнала от официантки в кафе на берегу, та сказала, что он всем это сообщает.
«Как это беспардонно», – сказал тогда Генри с неподдельным отвращением в голосе. Они с этими Кеннисонами ни разу не разговаривали, только пересекались случайно в городе или в кафе за завтраком. Генри всегда здоровался, и миссис Кеннисон здоровалась в ответ. Она была маленькая и улыбчивая.
«Она небось всю жизнь только и делает, что заглаживает его солдафонство», – сказала Оливия, и Генри кивнул. Генри не всегда был дружелюбно настроен к летним курортникам и к пенсионерам, приезжавшим на побережье провести свои закатные деньки в косых лучах солнца. У таких, как правило, водились денежки, к которым зачастую прилагалась раздражающая уверенность в том, что они имеют право на все. Один такой, к примеру, счел себя вправе написать заметку в городскую газету, в ней он высмеивал местных, называл их холодными и замкнутыми. А другая в магазине у Муди спросила мужа: «Почему в этом штате все такие жирные и почему у них вид как у умственно отсталых?» Те, кто это услышал и пересказал, говорили, что она еврейка из Нью-Йорка, так что все понятно. Даже сейчас, в наши дни, еще оставались люди, которые предпочли бы жить по соседству с мусульманским семейством, нежели выслушивать оскорбления от нью-йоркских евреев. Джек Кеннисон не был ни тем ни другим, но все равно он был приезжий, и вид у него был высокомерный.
Когда та официантка в кафе доложила, что у Кеннисонов в Орегоне есть дочь-лесбиянка и что именно мистер Кеннисон не может с этим смириться, Генри сказал: «Ох, вот это нехорошо. Детей нужно принимать такими, какие они есть».
Конечно, неизвестно, как повел бы себя на его месте сам Генри, – их-то Кристофер не голубой. Генри, правда, пережил развод сына, но вскоре из-за обширного инсульта (и у Оливии никогда не будет уверенности, что причиной инсульта не стал этот самый развод) Генри парализовало, и он так и не узнал, что сын опять женился. Генри умер в пансионате для престарелых еще до того, как родился ребенок Кристофера.
Даже сейчас, полтора года спустя, от этой мысли все внутри сжималось, и Оливия казалась сама себе вакуумной упаковкой кофе, пока, вцепившись в руль и подавшись вперед, вглядывалась сквозь ветровое стекло в рассвет. Она выехала из дома затемно – она часто так делала, – и за те двадцать пять минут, пока она катила в город по извилистой дороге, с обеих сторон усаженной деревьями, постепенно светало. Каждое утро одно и то же: долгая дорога, остановка в «Данкин Донатс», где официантка-филиппинка знала, что Оливия любит побольше молока в кофе и где Оливия брала газету и несколько «дырок от пончиков» – серединок; она просила три, но эта девушка всегда бросала в пакет больше, после чего Оливия возвращалась в машину читать газету и скармливать «дырки» псу на заднем сиденье. К шести она ощущала, что можно уже без опаски гулять вдоль реки, – хотя и никогда не слышала, чтобы на асфальтовой дорожке случались какие-то неприятности. В шесть там прогуливались в основном старики и можно было добрую милю прошагать, никого не встретив.
Оливия припарковалась на гравийной площадке, достала из багажника кроссовки, натянула, зашнуровала и двинулась в путь. Это была лучшая – и единственная терпимая – часть дня. Три мили туда, три обратно. Ее беспокоило только одно: что эти ежедневные прогулки продлят ей жизнь.
Она прищурилась. На дорожке, почти рядом с каменной скамьей, отмечающей первую пройденную милю пути, скрючившись, лежало тело. Оливия остановилась. Это был старик – разглядела она, с опаской приближаясь: лысеющая голова, большое брюхо. Господи боже. Она зашагала быстрее. Это же Джек Кеннисон лежал на боку, подогнув под себя колени, как будто решил вздремнуть. Она наклонилась и увидела, что глаза его открыты. Они были очень голубые, эти глаза.
– Вы умерли? – громко спросила она.
