Откладываю ручку и потягиваюсь, чувствуя себя сонным от солнца и пива, плюс меня утомили припоминания событий последних десяти лет. Просматриваю все, что написал, чтобы понять, не упустил ли я кого-то, – и понимаю, что упустил. Себя. Или, по крайней мере, остальное обо мне до настоящего времени. Но я устал, и мне слишком жарко и грустно, чтобы продолжать.
А кроме того, к дому только что подъехали машина и белый фургон. Фургон извергает двоих мужчин, в которых я сразу же узнаю сыновей Алексиса. За ними из машины выходит сам Алексис с малышом, который держит его за руку. Димитриос и Мишель открыли задние двери фургона и вытаскивают оттуда еще ящики.
Маленький мальчик – точное подобие Ангелины – застенчиво смотрит на меня.
– Поздоровайся, Густус, – подсказывает ему отец.
Густус не идет на сотрудничество и прячется за длинными ногами Алексиса.
– Мы подумали, что можем установить освещение на террасе и развесить фонари на оливах в роще, – продолжает Алексис.
– Хорошая идея, – соглашаюсь я.
– Это должен быть праздник, да? – Алексис смотрит на меня.
– Да, – твердо отвечаю я. – Непременно.
Следующие пару часов мы снова жарились на солнце и потели, пока вчетвером натягивали тросы с лампочками от балконов наверху до перголы. Мы почти не разговаривали – просто мужской треп, в основном о футболе.
Во время путешествий за границу я заметил, что английское происхождение делает меня (по крайней мере, в глазах всех иностранцев) признанным специалистом по Премьер-лиге и в особенности по «Манчестер Юнайтед», за который болели все Лайлы.
Учитывая, что сам я больше интересуюсь регби и не имею личного
Ангелина выходит на террасу с большим кувшином домашнего лимонада и маленьким Густусом. Он сразу же забирается на колени к отцу, когда мы рассаживаемся по стульям и жадно пьем.
– Странно, да, Алекс? – хмыкает Алексис. – Я так надеялся стать дедушкой. И теперь я папа малыша, а у двоих моих сыновей до сих пор нет детей.
– Папа, мне едва за тридцать, а Касси двадцать девять, – мягко выговаривает Димитриос. – У нас еще масса времени. А кроме того, ты так нас эксплуатируешь, что времени на детей просто нет, – добавляет он с улыбкой.
– Ты не женат, Мишель? – спрашиваю я.
– Нет, – твердо отвечает он.
– Думаю, мой сын убежденный холостяк, – вздыхает Алексис. – Кажется, нет женщины, которая может поймать его в сети. А ты, Алекс? Ты нашел любовь всей своей жизни с тех пор, как мы встречались в последний раз?
– Да, – отвечаю я, помолчав. – Нашел.
– Папа, – Густус открывает рот и тыкает в него пальцем, говоря что-то по-гречески.
– Так, Густус проголодался и хочет ужинать. Нам пора домой, – переводит Алексис. Он зовет Ангелину, которая появляется и выдает мне указания (по сути, все сводится к тому, чтобы ничего не трогать на кухне или в кладовке, пока она не вернется завтра рано утром). Как будто я смог бы за ночь съесть все в одиночку.
– Алекс, хочешь пойти к нам домой поужинать? – спрашивает Алексис.
– Это очень любезно с твоей стороны, но завтра будет очень долгий день, и, думаю, я останусь здесь и лягу пораньше.
Алексис подхватывает вертящегося Густуса сильными загорелыми руками.
– Тогда мы желаем доброй ночи.
Смотрю, как семья рассаживается по машинам и уезжает. Начинают спускаться сумерки, солнце снова садится над Пандорой – точно так же, как садилось все эти десять лет, когда некому было оценить его красоту. Иду на кухню и вижу, что она заставлена прикрытыми фольгой подносами и блюдами, кладовка равно забита таинственными десертами всех форм и размеров. Беру маленькую порцию мусаки, которую Ангелина неохотно разрешила взять на ужин.
Одиноко сижу с тарелкой на террасе и надеюсь, что Алексис не счел грубостью отказ от приглашения. Мне просто нужно побыть одному, чтобы собраться с мыслями и силами на завтра.
Потом снова пододвигаю к себе дневник. Может быть, если записать все, это действительно поможет.
Половину года между школой и университетом я откладывал деньги на путешествие, таская пинты пива в местном баре, а вторую половину преодолевал фобии всего без исключения, что смог вообразить.
И развивал новые – например, фобия путешествия за границу.
Потом я начал учиться на философском факультете в Оксфорде – в колледже, где когда-то учились папа и «генетический папа». Через три года папа приехал на мой выпускной, и, когда после мероприятия мы обнялись по-мужски, у него в глазах стояли искренние слезы гордости.
Только вчера вечером я читал в своем дневнике десятилетней давности, что не могу представить его плачущим… что ж, к сожалению, с тех пор он плакал довольно часто.
