– Они будут здесь, Алекс, – успокаивает меня Фабио. – А теперь мы оба обязаны попробовать вино, которое делает друг твоей матери и которым я так наслаждался в последний раз, когда был здесь.
Веду их к столу, и, пока я поддерживаю светскую беседу о длительных и безуспешных попытках Дэна выучить итальянский и размышляю, не расспросить ли его подробнее о его пластическом хирурге, сердце все сильнее колотится в груди.
«Где же они, черт возьми?»
Решаю пойти взять себе успокоительного пива, но меня постоянно останавливают гости и вопросы Ангелины: когда подавать горячее и следует ли оркестру уже начинать играть?
«Горячее, холодное или замерзшее на фиг в ледышку! Какая разница?!» С огромным трудом сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться. Потому что сейчас это вообще не важно.
Я как раз добрался до стола с выпивкой, когда мне на плечо ложится рука.
– Алекс, они приехали.
– Слава богу, – выдыхаю я с облегчением и, повернувшись, иду следом за Алексисом через толпу. – Сколько их там?
– Прости, не заметил.
Мы оба спешно огибаем дом, все пространство перед которым сейчас заставлено машинами. Считаю темные фигуры, появляющиеся из дальней машины… четверо. И сердце обрывается, потому что я знаю, что на сегодня это был последний рейс из Англии.
Имми подбегает ко мне первая. Она выглядит такой же нервной и напряженной, как и я.
– Прости, Алекс, но я ничего не могла сделать. Мне пришлось сидеть там в Гетвике и притворяться, что, типа, неважно, что рейс задерживается. От Фреда не было никакого толка. Как обычно, – она закатывает глаза, пока долговязый парнишка – мой младший брат – неторопливо приближается к нам.
– Привет, Фред, хорошо долетел?
– Скука, – говорит он, пожимая плечами.
В настоящее время это, кажется, единственное слово в его тринадцатилетнем лексиконе.
– Что ж, пойду скажу гостям, что вы здесь, – говорит Алексис Имми. – Ты объяснишь им, Алекс?
– Да, – говорю я, глядя на двоих, медленно идущих ко мне с выражением крайнего удивления на лицах.
– Привет, мам, привет, пап, – говорю я, виновато пытаясь разглядеть позади них, не остался ли в машине кто-то еще.
– Что, скажи на милость, происходит, Алекс? – спрашивает Уильям, пока мать обнимает меня.
– Ну… вам надо подождать – и увидите. Как ты, мама? – я смотрю на нее, ища на лице подсказку.
– Очень хорошо, Алекс, серьезно, – говорит она и улыбается. И это не та болезненная «на самом деле нет, но ради тебя я притворяюсь» улыбка, к какой я привык за последние три года. В эту улыбку я действительно верю.
– Вчера твоей маме сказали, что она полностью поправилась, – говорит Уильям. И снова я вижу слезы у него на глазах. – Все наконец-то закончилось.
– О боже мой, мама! Это чудесная новость! Чудесная!
– Ты только что сказала, что полностью выздоровела? – говорит Имми рядом со мной. Похоже, даже Фред прислушивается.
– Мы не хотели говорить вам, пока не соберемся все вместе. Но я в полном порядке.
– Точно, мама? – уточняет Имми: ей уже подавали напрасные надежды.
– Точно.
– Навсегда? – спрашивает Фред, его нижняя губа дрожит, как когда он был маленьким. Я покровительственно придвигаюсь к нему и кладу руку на плечо, чувствуя его уязвимость.
– Ну, может быть, мы торопим события, но сегодня я чувствую, что это, возможно, так, дорогуша, – говорит мама, целуя его.
Потом происходит то, что обычно называется групповым объятием, и всем нам приходится вытирать слезы, чтобы привести себя в порядок.
– Так, – говорю я, откашлявшись, – нам лучше двигаться. Жаль, что Хлоя не смогла присоединиться. Значит, у нее не получилось?
– Она сказала, что попытается, но ты же знаешь, каким требовательным бывает ее босс, – говорит мама, пока я веду их к дому.
– По крайней мере, она бесплатно получает дизайнерскую одежду, что больше, чем получаю я за сидение с детьми, – замечает Имми.
– Значит, ты хочешь ребенка бесплатно, Им?
– Ой, Фред, заткнись! Ты такой засранец.
– Алекс, так
– Потерпи немножко – и увидишь.
– Ты могла бы сказать мне, Имми. Я одета далеко не для торжественного мероприятия, – мама указывает на джинсы, вьетнамки и белую блузку из марлевки.
– Алекс запретил мне под угрозой мучительной смерти. Мы планировали это, типа, целую вечность.
И я вдруг понимаю, что мы все можем снова использовать такие выражения, не вздрагивая.
– Я так счастлив, мам, правда, – шепчу я ей. – Это самая лучшая новость в моей жизни.
– Ты замечательный, Алекс. Спасибо тебе.
Потом мы снова обнимаемся – только мы двое. И я стараюсь убедить себя, будто то, что сегодня
– Итак, – объявляю я, когда беру себя в руки и мы добираемся до террасы, с которой доносится громкое «тс-с-с», – мама и папа, это подарок от всех ваших детей. С двадцатой годовщиной свадьбы!
Потом мы поднимаемся на террасу, где все кричат то же самое по-гречески и начинают смеяться и хлопать в ладоши. Взлетают пробки от шампанского, и я вижу, как родителей душат объятиями и поцелуями, и радость на лице матери, когда она видит Фабио и Сэди.
