Его нигде не было. Он не вышел. Я с грустью смотрел на широкий стол, за которым он любил сидеть. Оставалось только надеяться и ждать.
Я стоял у входа первым, как будто имел на это право. Я оглянулся. Несколько сотен человек тоже ждали открытия. Они стояли группами, праздно болтая или листая странички на смартфонах. Рядом с некоторыми из них кругами бегали дети. Все они стояли чуть поодаль от входа, почтительно соблюдая дистанцию.
Через высокие стеклянные двери было видно, как внутри, к входу подошел старый японец-слуга, он щелкнул задвижками на дверях. Толпа заметно оживилась и от нее отделился щуплый парень в очках. Сделав всего пару шагов, «очкарик» замер как охотничья собака, которая почуяла дичь, но не тронется с места без команды хозяина. Он, не отрываясь смотрел на нас.
Японец кинул на меня быстрый взгляд сквозь стеклянную дверь. Он знал меня, но его морщинистое лицо сегодня утром было непроницаемо. Он не спеша открыл сначала одну створку массивной стеклянной двери, а потом вторую и отошел в сторону, показывая, что можно войти. И я вошел.
Меня всегда восхищал этот огромный зал с высоким в несколько этажей потолком. Стены и пол были сплошь покрыты черным гранитом и от него исходила благородная прохлада. Множество высоких окон не давали доминировать тяжести гранита, делали зал более воздушным и легким. Окна были разной формы и их было столько, что местами стены казались отдельными колоннами в непрерывной стене из стекла. Одни окна уходили от самого пола к потолку, друге причудливыми формами зависали в нескольких метрах от пола. Сквозь них, бесцеремонно, врывалось утреннее солнце. Внутренняя архитектура разделяла огромное, космических масштабов, пространство зала на многочисленные зоны, уровни, порталы, арки, мостики, и вместе с тем она не «душила» и оставляла ощущение простора. Тонкое сочетание форм ломало привычные шаблоны, собирало две противоположности — уют и ультрамодерн в одну гармоничную картину.
Зал наполнялся людьми. Многие пришли сюда как в музей или просто из любопытства. Некоторые за ответами на свои вопросы. Молодые люди пришли чтобы увидеть своего кумира. Взрослые хотели дать пример своим малышам. К каждой витрине подходили любопытные, закладывали руки за спину, и рассматривали сложные и красивые устройства, изобретенные и собранные Им. Посетители восхищались Его безбрежным талантом. На витринах лежали не только его гениальные творения, но и инструменты, приборы, книги, картины, кисти, краски, музыкальные инструменты, детали машин, которые он только начал собирать… Так Ему было удобнее, так Ему было легче найти то, что вдруг срочно понадобится. Никто об этом не знал кроме меня. Все остальные воспринимали это как выставку.
Мне было непривычно находиться среди сотен обычных посетителей. Словно и не было Наших споров и горячих обсуждений до самого утра. Словно не было веселого и доброго стёба друг над другом и торжественных рукопожатий, когда очередная трудная проблема или загадка была решена.
Чтобы заглушить нарастающую тревогу, я подошел к витрине с объективами. Занятие фотографией было Его особой страстью. Снимал он только на пластины размером с небольшую картину. При Его богатстве он мог себе позволить собственное производство таких больших голографических пластин. Объективы ему изготавливали на заказ из лучших сортов стекла и с прецизионной точностью. Оно того стоило. Пространство, которое получалось на снимках не было похоже на то, что мы видим вокруг, оно было глубже, сильнее, ярче, оно звало внутрь. Подолгу смотреть на такую фотографию было просто опасно для психики. Возвращаться из мира, запечатленного на ней, просто не хотелось и с каждой минутой эффект был все сильнее.
Я открыл витрину и достал оттуда объектив. Так оно и есть. Витрина без Его ведома никогда не открылась бы. Она со специальным бронированным напылением, а по периметру обработана пьезоклеем, смыкающим створки намертво, и пьезоклей мог разомкнуться только если Он сам этого захотел.
