Да и дама противная такая была, а ещё они у нас на Восьмое марта из лаборатории стаканы взяли, да так и не отдали. Я заходил, видел — стоят стаканы наши. Чисто помытые.
В общем, я почувствовал себя полным говном. Оказалось потом, что история имела место — как в старом анекдоте армянского радио: „Правда ли, что Казанджан выиграл автомобиль в лотерею?“ — „Правда, только не Казанждан, а Алабян, не в лотерею, а в преферанс, не автомобиль, а три рубля, и не выиграл, а проиграл…[4]
Но расстреляли, да.
В пятнадцать.
В шестьдесят четвёртом.
Спросите себя: видели вы все уголовные дела своего Отечества? И честно отвечаешь себе же: не видел. Спроси себя: а помнишь, про дело Рокотова, Файбишенко и Яковлева? И честно отвечаешь — помню. Я-то помню, современник, можно сказать. Правда, дело было довольно громкое, знаменитое, и не сколько суровым приговором, а обратной силой нового закона. И ты начинаешь оправдываться перед этим своим внутренним спорщиком, что раз об этой истории говорили все газеты мира. А что это при первом российском Президенте шлёпнули мальца и правозащитники не свистнули, журналисты в бубен не стукнули?
А ещё мой внутренний голос говорит мне:
— Вспомни теорему Ферма.
А что её вспоминать? Я и не забывал эту историю. Дело в том, что когда мне было лет двадцать, я серьёзно считал, что теорема Ферма недоказуема. Это было для меня чем-то вроде вечного двигателя. В наш математический институт приходили одинаковые сумасшедшие — одни с вечными двигателями, а другие — с доказательствами теоремы. И тех и другие отличали прозрачные полиэтиленовые мешочки, в которых они таскали растрёпанные стопки чертежей и выкладок. Я их ненавидел, серьёзно думая, что теорема недоказуема.
После того, как теорему Ферма доказали, я осторожно отношусь к своим убеждениям, что можно объединить как „этого не может быть, потому что этого не может быть никогда“.
Мне неизвестна судьба мальчика-убийцы, летающей тарелки, Маяковского и путь сифилиса.
Я всё принимаю на веру.
И вам советую“».
Он говорит: «А я науку очень уважаю. Не какую-нибудь конкретно, а науку вообще.
В науке много поэзии.
Вот я в науках точных, скажем так, много не превзошёл, и от того всё тамошнее воспринимаю как музыку.
Кто-то прислал мне задачу, условие которой завершалась словами: „Для упрощения расчёта диск Солнца считать квадратом“.
Сдаётся мне, что обсчитывать излучатель прямоугольной формы гораздо труднее, чем круглый. Впрочем, есть такая история, кажется — про Чебышева. Знаменитого математика Чебышева пригласили читать в Париже, столице типа моды, какую-то популярную лекцию по теории математического моделирования одежды. Он начал с фразы: „Предположим для простоты, что человеческое тело имеет форму шара“.
Договаривал он уже в пустоту.
А я считаю, что правильно сказал.
Шар и есть шар».
Он говорит: «А я вот в Дубне жил.
Город знатный, сосны, Волга. Наука из-под каждого куста фонит.
„Территория Незнаемого“ как один журналист написал. Ну, это он с Россией перепутал.
Но у нас тут много чего на букву „н“.
Это был такой рассказ у какого-то фантаста, в котором машина производила любые вещи, только б они начинались на букву „н“.
Она поэтому произвела даже „науку“. Наука состояла из спорящих о чём-то толп людей, костров, где кого-то сжигают и там и тут вырастают ядерные грибы.
Грибов у нас полно было, хоть и не ядерных. Подосиновики там и белые — особенно за Волгой.
Наука у нас была.
И ещё была история про две штуки на букву „н“.
Жил у нас итальянец Понтекорво.
Он был знаменитый физик, чем занимался — не знаю, но приучил всех кататься на водных лыжах. Хороший был человек.
И вот, этот Понтекорво много лет назад, гуляя в окрестностях Дубны, заблудился. Однако учёный встретил тракториста, который взялся подвезти Понтекорво в сторону дома.
В пути они поддерживали разговор, и, тракторист спросил, чем именно Понтекорво занимается.
Тот ответил предельно точно — „нейтринной физикой“ (собственно, Понтекорво был одним из её создателей). Тракторист возразил:
— Вы иностранец, и не совсем точно употребляете некоторые слова. Вы же имеете в виду не нейтриную, а нейтронную физику!
Понтекорво, рассказывая об этой встрече, всегда приговаривал:
— Надеюсь, я доживу до времени, когда уже никто не будет путать нейтроны с нейтрино!
И вот, сейчас, уже на пенсии, я стал думать об этом желании.
Понтекорво до этого не дожил, но предсказание, пожалуй, сбылось — сегодня никто ничего не знает не только о нейтрино, но и о нейтроне.
Колесо истории провернулось, и трактористы смешались с бывшими физиками.
Нет ничего нигде на „н“».
