Он говорит: «…Сейчас все слишком много ездят. Бессмысленность этого понимаешь, только если достаточно долго лежишь на одном месте. Больше тебе скажу, никто не знает, что смотреть в чужих местах. Вот я живу в Москве и иногда показывал мой город приезжим людям. Тут есть два способа: ну, надо человеку увидеть Красную площадь. Или что-то в похожем стиле — и вот ты тащишься туда вместе с гостем.
Иногда тебе жалко денег на билеты или там жалко времени.
Со мной такое бывало и с другой стороны — вот идёшь по улице, и понимаешь, что твой троюродный брат тебя потихоньку начинает ненавидеть, а тебе-то ни за каким хреном не сдалась наша художественная галерея.
Мне, кстати, легче всего было с мизантропами из других городов. Мы с ними мрачно выходили в их утренние города, выветривая вчерашний праздник моего появления.
— Это — Саныч, — мрачно говорил абориген. — Знаменитость.
— Почему? — спрашивал я.
— Не разбавляет, — отвечал мой абориген. — Один на всём побережье не разбавляет. Мы садились под тент с полустёртыми надписями и пили разбавленный рислинг Саныча.
Или я приезжал в странную местность, и новый знакомый брезгливо тыкал пальцем в разрушенные ракетные шахты.
— Чё там?
— Бесы, — отвечал хмурый человек. — Туристы ещё тут пропали. Аномальная зона.
— А как это вышло? — невежливо спрашивал я.
— Да хрен его знает, — говорил он, предоставляя мне на письме заменить существительное. — Ты знаешь, поедем лучше к ребятам, они тут сома поймали.
— В шахте?
Тут он молча поворачивается, и я тороплюсь за ним к трактору, надеясь, что он разрешит мне ехать внутри, а не снаружи.
Я не буду тебе рассказывать те истории, которые случались со многими — когда в гости приехала подруга дальней родственницы, которая тебе нравится. Второй способ — показать гостю что-то тайное. Солнечные часы на Мясницкой, скверик со странным памятником, Люблинские фильтрационные поля, наконец. Нормальному человеку нечего показывать дом Пашкова в Москве. Во-первых, человек средних лет дом Пашкова может найти сам, видел его неоднократно, да и тут надо о нём что-то интересное рассказать (а не лезть в Википедию украдкой и с телефона). Нет, если у вас знакомый сторож в зоопарке, который может пустить туда ночью, если можно доставить гостя в тайные ходы туннеля на Алабяна или заброшенную усадьбу. Или всяко куда-то без билетов провести, тогда — да.
Меня как-то провели на маленький завод. Там кузнечный молот, поднимается-поднимается — и… фигак! фигак!
А болванку под ним даже не видно.
Ты голову втягиваешь так, что каска врезается в плечи, а он снова — фигак!
Красота.
Или вот на сыроварне я как-то был — впечатлён был несказанно».
Он говорит: «А когда очень больно, думаешь, конечно, о смерти. Но эти мысли довольно быстро уходят, человек вообще сильно к жизни привязан.
Для того, чтобы к смерти прийти, нужна долгая школа одиночества.
Вот был у меня друг, что давно уехал — да не на Брайтон или там в Тель-Авив, а в совсем далёкую страну, под пальмы.
Жил там один, семейная жизнь у него не заладилась.
Я приезжал к нему и думал, что, несмотря ни на что, жизнь его неплоха.
Только однажды, когда мы ехали в ночи и остановились на какой-то заправочной станции в Андах, он пошатнулся, и пришлось его поддержать.
Был раньше он высок и тяжёл, можно сказать, грузен.
А за время жизни вдалеке стал похож на какого-то конкистадора. Загорелый, с бородкой, красавец, — но, оказалось, точила его болезнь.
Он пришёл в себя и начал мне пистолет свой показывать.
Там было разрешено свободное ношение оружия, и, первое, что он сделал, приехав туда, так завёл себе этот пистолет.
А главное, пистолет этот я в руках держал.
— Хочешь, — говорит он мне, — пострелять?
— Ну его, — отвечаю. — Настрелялся.
А пистолет был такой большой, под рост ему. Удачная модель, бразильский аналог „Беретты“.
И я ещё несколько минут помнил, какой у него магазин — двухрядный или нет, и какова скорострельность, с такой гордостью он говорил о нём — поневоле запомнишь.
А сам уже тогда был болен; и как его повело на бензозаправке, и вес его большого тела, я потом часто вспоминал.
Ну и поехали дальше.
А дальше был океан, и будто бы всё хорошо».
А ещё он говорит: «Она не придёт. А Фролов и вовсе во Францию уехал. До Фролова сейчас не достучишься, гон у него сейчас. Негритянок, поди, французских ловит. А она… Не, она не придёт — у меня с ней странная история приключилась. Она меня приревновала. Пришли все они ко мне в гости: жена, понимаешь, уехала, родители — на даче. Фролов пришёл с коньяком. Пришла ещё такая прекрасная девушка — из бухгалтерии, ну к ней она и приревновала. „Нет, — позвонила и говорит, — не надо нам больше видеться“. И главное, какую глупость ещё уделала — она босоножки этой девушки зачем-то спрятала.
Что, говоришь, Фролов их мог по пьяни, одеваясь, куда-то запинать? Нет, шалишь.
Она их под одеяло в соседней комнате засунула.
Мы их еле-еле наутро нашли».
