В свете нарождающегося утра ночные события уже не казались мне столь ясными. Точнее, они все больше казались мне бредом.
Перемазанные до колен и выше в иле и глине брюки. Худущая девчонка, сопящая на мокрой земле в моем пиджаке. Похожий на пирата старик, гремящий чем-то на дне своей едва живой лодки.
Что еще? Неожиданно, мир вокруг завертелся волчком похожего на ханукальную игрушку рулевого колеса на дороге.
Резко заныли плечо и левое колено. Соленый привкус на разбитых губах. Наклонившись, я подхватил свой грязный, в пятнах запекшейся крови пиджак. Кажется, в нем что-то было. Кажется. Но мне было все равно.
Резко развернувшись, я едва не потерял равновесие – страшно болела голова.
–– Постойте, месье! Вы что-то оставили в лодке.
Лодочник протянул мне складной матросский нож, каким режут канаты и дерутся в пьяных драках. Я сунул его в карман и пошел прочь от берега.
Что-то мешало. Не отпускало меня. Я снова, как и ночью, ощутил руки, обхватившие мою правую руку. Девчонка едва поспевала за моими быстрыми шагами, но руки не отпускала. Временами мне казалось, что я просто тащу ее по дороге. Зачем? Куда? Я не видел никого. Наверное, я сошел с ума.
Тяжесть матросского ножа в кармане вернула меня к действительности. Лодочник прав.
Лодочник всегда прав.
***
Он размахнулся и со всей возможной силой воткнул стальное лезвие в податливое тело, сразу обмякшее и ставшее похожим на пеструю кучу осенних листьев.
Потом он вытер нож полой пиджака, сложил и сунул в карман. Быстро огляделся. Воробьи все так же деловито рылись в мусорной куче у газетного киоска. Толстый сизарь делал очевидные пассы своей избраннице. Кудрявое облако зацепилось за антену на крыше соседнего дома и пыталось освободиться. Наконец, это ему удалось, и оно весело понеслось догонять своих легковесных приятелей.
Молодой жандарм, проходивший мимо по своей казенной надобности, улыбнулся ему, даже вроде бы – подмигнул понимающе, но ничего не сказал и скрылся за углом. Таксист за рулем синего «Шевроле» слегка притормозил, но, видимо, поняв, что его услуги тут не нужны, стряхнул пепел в полуоткрытое окошко и умчался вперед, искать клиентов.
Нет, мир не перевернулся. Он все так же устойчиво стоял на голове, весело помахивая левой ногой, обутой в кроссовку «Найки», и полуостывший кофе из пластикового стакана в его руке медленно капал на мокрый асфальт тротуара, смешиваясь с гранатовыми потеками, быстро темнеющими под лучами утреннего солнца.
…Глазок телеобъектива. Вспышка. Щелчок. Еще один. Привет, ребята! Что бы ни случилось, утренние газеты не должны быть пустыми…
Женщина с влажными глазами бежит по желтой аллее.
– Постойте, куда же Вы!? – окликает ее дворник Степан, едва не уронив свою метлу.
Женщина не отвечает, и падающие листья скоро скрывают ее следы.
– O, tempora. O, mores – думает дворник Степан и отирает вспотевшее чело брезентовой рукавицей.
Листья. Весело кружась, падают на что попало разноцветные листья. Парочка, забыв обо всем, целуется на скамейке. Поцелуй. Еще. Еще…
Лист падает на её полуоткрытые губы.
– Тьфу, гадость какая!
Пауза.
Осень. Только желтые листья на скамейке…
Доцент математики Анатолий Петрович, читая вчерашнюю газету, медленно идет по дорожке парка. Большой алый лист с зазубренными краями, приклеившись к его очкам на 2 секунды ограничивает его поле зрения на 74 1/2 процента.
Этого оказывается достаточным, чтобы Мария Егоровна, актриса областного драмтеатра, успела проехать мимо на своем спортивном велосипеде.
Так они и не узнали, что счастье было столь близко. А вы говорите – вероятность, вероятность!
Дворник Степан, закончив сметать листья в кучу, обнаруживает, что тщетны были его усилия, и аллея желта, как прежде.
Он ставит свою метлу в сарай, снимает брезентовые рукавицы, тяжело опускается на заваленную желтыми листьями скамейку и, подперев правой рукой голову, замирает в известной позе.
…Женщина с влажными глазами вновь бежит по желтой аллее…
Оставляю их наедине с Осенью.
