Я совершил свою самую большую ошибку. И я так ненавижу себя за то, что сделал. Я был готов убить себя, чтобы оказаться рядом с ней. Но меня вовремя остановили. Теперь я живу в Лондоне и пытаюсь начать новую жизнь. С чистого листа. Боль все еще живет внутри меня, и она все еще не зажила. Стоит прикоснуться к ней, и мне станет невыносимо больно. Но стоит послушать тех людей, которые говорят: "Перемены к лучшему". Продолжение "Она – моя цель".
И вдруг меня охватывает несказанная печаль, которую несёт в себе время; оно течёт и течёт, и меняется, а когда оглянешься, ничего от прежнего уже не осталось. Да, прощание всегда тяжело, но возвращение иной раз ещё тяжелее.
Боль никогда не уходит беcледно. Она всегда несет за собой последствия. Каждый день несмотря даже на то, что прошло уже достаточно времени, чтобы начать новую жизнь, начать жить заново, я вспоминала этот ужасный день, перечеркнувший все. Я желала ему смерти таких же страданий, какие я испытываю, по сей день, спустя три года. Каждый раз, когда я ложилась спать, перед глазами появлялся тот ужасный день, и я будто переживала этот кошмар заново.
Маленький протяжный вдох. Я буквально почувствовала, как воздух прошел через мои легкие и вышел из меня. Первый взмах ресниц, и ярко-белый свет уколол мои глаза. За окном светит яркое солнце и по светло-голубому небу плывут облака. Когда я была в коме, я думала, что очнувшись, я сразу же смогу встать и ходить. Но я была наивной.
Когда я пришла в себя, то не могла вспомнить что-то, кого-то. Передо мной стояли мужчина и женщина. Мозг напрочь не хотел вспоминать лица родных и близких.
Женщина, у которой на лице проявились морщины, волосы были не уложены и не было на ней макияжа, подошла ко мне и прижала меня к себе.
Придя в себя, началась колоссальная работа не только над моим внутренним миром, но и над моим физическим состоянием. Я училась заново ходить, заново писать, держать ложку в руке, меня приспособили к инвалидному креслу, поскольку я не могла даже спину держать. Да, я снова родилась.
Прикосновения этой женщины были новизной для меня. Но, когда я почувствовала ее прикосновения, внутри проснулось знакомое чувство, будто раньше я уже это испытывала.
– Мы так счастливы, – говорила она сквозь плач. – Врачи уже не давали нам положительных надежд, мы уже были готовы к самому худшему.
Я понимала, что она говорит, но в голове не вязалось ни одного ясного предложения, чтобы ей ответить. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла и слова выдавить.
Глаза женщины расширились, и она отодвинулась, посмотрев на мужчину. Они явно были удивлены. Я сама не особо понимала, что происходило. Оглядевшись, я увидела палату, сделанную в бежевых и белых тонах. Только аппарат нарушал неловкую тишину.
– Дэвид, она нас не помнит, – снова заплакала эта женщина.
– Джулия, она всё вспомнит. Она обязательно всё вспомнит, – мирно сказал он, обняв женщину.
Весь этот год я провела в больнице. Я заново училась делать привычное для человека. Мои родители и психолог много разговаривали со мной, чтобы я вспомнила своё прошлое. Как бы им не хотелось говорить мне о моих последних часах жизни до аварии, им всё равно пришлось об этом сказать.
Я прекрасно помню ту боль, которая с новой силой ударила по мне. Я, буквально, впала в панику из-за действительности. Не могла поверить во всё это. Я помню, как встала с кровати и сказала маме: «Я не хочу больше с тобой разговаривать и иметь что-то общее с тобой», а затем вышла из палаты.
Я наконец-то стала той, кем была, только улучшенной версии себя. Я не могу сказать, что вернулась в прежнее русло. Дважды в реку не входят. Если папа и простил маму, то только не я. Она обманывала меня всю мою жизнь, потому что сама же обманывала себя и свои чувства. Именно поэтому папа оставил мне свою квартиру, а сам переехал к маме. Я не думаю, что он предал меня или что-то в этом роде. Просто он остался у своей точки зрения: если люди любят друг друга и у них скоро будет ещё один ребёнок, то почему бы им не быть вместе? Мы ведь всегда что-то принимаем. Принимаем то, что говорит наше сердце. Никто не знает: правильно это или нет. Мы просто это делаем, потому что считаем это верным решением для нас.
Единственное, что я сейчас поняла – разговаривать с папой я стану ещё реже. Лёжа в кровати, я наблюдала за редким проливным дождём в Сан-Диего. Внутри меня настало умиротворение. Я не хотела больше ничего слышать об Остине Брауне и его семье. Для меня они просто умерли. Просто я их отсекла от себя. Правда машину, которую он подарил мне, хранится в гараже маминого дома до сих пор.
И родителям я до сих пор не рассказала, что именно произошло. Они не знают, кто приходил ко мне в тот самый день и не знают, что он сказал мне. Они думают, что это слабость организма.
Ломая голову всю эту неделю, я поняла, что нужно двигаться дальше, нужно что-то делать. И первым пунктом в моем начале – забрать документы из университета.
– Мисс Сантьяго, вы уверены, что это правильное решение для вашего будущего? – спросил мистер Лауд, нервно постукивая пальцами по столу.
– Да, и уж не вам это решать. Экономика не для меня, – стойко ответила я, перекинув ногу на другую.
– Как знаете. Я позвоню вашей маме.
– Скажите, пожалуйста, сколько мне лет? – спросила я, поставив руки на стол канцлера.
Он замолчал, гадая, сколько же мне лет.
Я ухмыльнулась.
