Никто. Ни одна из присутствующих не могла быть автором того послания. Все они были или слишком стары, или слишком некрасивы, или приходились Юре ближайшими родственницами… Той женщины среди них не было. И после похорон никто посторонний не навещал могилу Юры. Никто здесь не бывал, кроме родителей и ее, бывшей невесты. Так что, если бы Ольга не знала о существовании той загадочной
Во второй половине дня над Новыми Черемушками разразился настоящий весенний ливень с раскатами молодого грома. В кабинете генерал-майора Полонского стало темно. Пришлось зажечь режущий глаза верхний свет. Вода мутными потоками бежала по оконным стеклам — словно волны накрывали капитанскую каюту. Казалось, еще немного — и смоет весь восемнадцатый этаж здания Главного информационного центра МВД, на котором располагался офис Российского национального центрального бюро Интерпола.
Директор НЦБ генерал-майор Владимир Сергеевич Полонский, откинувшись на спинку кресла, изучал документы. Выражение его лица оставалось загадкой для Гольцова. В тишине шуршали перелистываемые страницы. Наконец шеф сдвинул на кончик носа очки для чтения и поверх них взглянул на собеседника.
— М-да… — протянул он. — Ты понимаешь, Георгий, что все это для нас значит?
Вопрос чисто риторический. Ответить «да» — показать, будто ты умнее шефа. Ответить «нет» — показать, будто вовсе дурак. Вернее всего промолчать. Вроде есть кое-какие мысли, но хотелось бы узнать ваше мнение…
— Это значит, что всем нашим бумажкам теперь грош цена!
Генерал-майор хлопнул по столу плотной стопкой запросов.
— Где гарантия, что это единственный наш прокол? А если таких липовых ответов мы отослали не один, а три, пять, двадцать пять? Годы работы, годы — псу под хвост, если нет к нам доверия. А откуда оно возьмется, если у нас и далее будут такие вот мелкие, досадные, а главное — на пустом месте, проколы!
— Как вы думаете, может, стоит на всякий случай перепроверить и остальные дела, с которыми Малышев работал перед увольнением?
— Да, перепроверь лично. Не привлекая особого внимания. Незаметно.
— За какой срок? То есть я хотел сказать, какой давности дела перепроверять? За месяц до его увольнения, за три, за полгода?
Полонский задумался. Его большая, как у ротвейлера, голова склонилась над документами. Короткие, крепкие пальцы по привычке взъерошили жесткую щетку седых волос надолбом. Словно вспомнив что-то неприятное, шеф с досадой повертел шеей в тугом воротничке светлой рубашки и, расслабив галстук, расстегнул верхнюю пуговицу.
— Февраль, январь, декабрь, — пробормотал он, машинально загибая пальцы. — Давай пока за три месяца. Если все нормально, то отбой, и слава богу. А если вскроется еще хоть один ляп, доложишь мне — и будем проверять дальше… Надо же знать, в конце концов, что у нас тут творится? Чтобы больше никаких сюрпризов.
— Владимир Сергеевич, а почему никто не знает о смерти Малышева? — спросил Георгий то, о чем давно собирался спросить.
— Почему — никто? Я знал.
— А мне вы не могли сообщить?
— Ты что, Гольцов, обиделся?
— Нет, но, согласитесь, не очень красиво получается, когда вот так звонишь родителям и узнаешь…
— Да, действительно, — не возражал Полонский. — Извини. Как-то так вышло… Сразу не хотелось тебя впутывать, а потом к слову не пришлось. Не обижайся, Гольцов, не сказал не потому, что тебе не доверяю. Дело — дрянь.
— А что такое?
— Да ничего особенного, просто, когда людям охота найти виноватых, козел отпущения всегда найдется.
Георгий не понял, что шеф имеет в виду, но задавать вопросы посчитал лишним.
— Известно, почему Малышев это сделал? — спросил он.
— Неизвестно.
— Он что, записки никакой не оставил?
Полонский подошел к сейфу, нашел среди аккуратно сложенных папочек одну, черного цвета, и подал Гольцову лист ксерокопии:
— Читай.
Рукой Юры на листе было написано: «Никого не винить, я сам».
Гольцов нахмурился:
— И все?
— Все.
— А причины?
— Дурь в голове завелась, вот и все причины! — гаркнул в сердцах Полонский. — Сплошные обиды на жизнь — что у него, что у его папаши. Все им жизнь не угодила, и кругом все мерзавцы и негодяи. Знаю я эту касту обиженных новой властью. Упиваются своим несчастьем.
Георгий кашлянул.
— Все-таки перед семьей неудобно, Владимир Сергеевич. Могли бы им помочь, поддержать… Должны были…
Полонский уставился на Гольцова неподвижным, не предвещающим ничего хорошего взглядом.
— Чем ты лично собирался помочь семье в такой ситуации?
— Чем обычно, — пожал плечами Георгий. — Похороны, венки… Проводить в последний путь. А то ведь никто из наших даже не пришел на похороны.
— Это кто тебе сказал, что никто из наших не был на похоронах?
— Мать его сказала.
Полонский усмехнулся: ну и люди!
