Она кусала губы и быстро-быстро рисовала, растирая резкие штрихи грифеля то подушечкой большого пальца, то скомканной салфеткой, добиваясь разницы текстур и тонов.
По разнообразию хаоса вокруг неё было понятно, что сидела Ада здесь очень давно. Пустая чашка кофе, бутылка воды, куча набросков. Она не слышала наших шагов, погрузившись целиком и полностью в свой мир. Туда, куда её двадцать лет не пускали тревога, боль и стыд.
Я ждал этого момента с каким-то безумием. Количество появляющихся по всему дому рисуночков становилось запредельным. Она рисовала везде, на всём. Просто замирала и пропадала. А я узнавал этот пьяный от дурмана азарта взгляд. Моя Ночка вновь рисует…
– Чёрт! – под ногой Димки хрустнула ветка, и Ада вскрикнула. Она прижала к груди ладонь, закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание. – Вы меня напугали!
– А ты напугала нас, – поцеловал её в макушку и сел рядом, воровато подглядывая в альбом. – Мы уж подумали, что надоели тебе, и ты сбежала от быта и сочного стейка на ужин.
– Не смотри! Ты же знаешь, что я не люблю этого, – она обняла сына, а потом смущенно отвела взгляд. – Ну, идём тогда ужинать, раз обещаете мне сочный стейк!
– Мам, ну покажи? – почти шепотом произнес Димка. – Ты никогда не рисовала. Я не видел то, о чем Денис Саныч говорит с придыханием, будто каждый раз мыслями в волшебство Хогвартса попадает.
– Ну, глупости твой Денис Саныч говорит, – она закатила глаза и стала убирать альбом. – Я уж и разучилась совсем. Всё, мойте руки, и идём готовить.
– Ночка, покажи, – я сжал её запястье, медленно поднес к губам и оставил поцелуй. – Не мне, сыну покажи…
Адель нервно перебирала выпавшие из пучка пряди волос, вздохнула и перевернула страницу.
Дыхание перехватило, как в февральские ветра, когда ты не можешь сделать вдох, или выдох. Ты просто стоишь на морозе, пытаясь привыкнуть к стихии ледяного промозглого ветра.
Этот рисунок уложил меня на лопатки. Смотрел на набросок тоненькой девичьей фигурки, застывшей на краю волнореза, вокруг которой взрывалась и бушевала стихия воды. Брызги, искрящаяся пыль… Но девчонка будто и не замечала этого, она тянула руки вверх, где высоко-высоко в небе, между россыпью звезд, застыли угасающее солнце и луна. Девушка находилась в эпицентре трагедии, в которой приходится выбирать.
– Солнце – это жизнь, это будущее, это дети, счастье, – выдохнула Адель, обнимая сначала сына, а потом меня. – Это то, ради чего мы появляемся на свет. Чтобы расти, чтобы творить любовь, чтобы воспитывать и заполнять душу ребёнка правильным, светлым, хорошим. А это луна… Это естественный и единственный спутник Земли…
– Это семья? – хмыкнул Димка, аккуратно забирая альбом. Он склонился, внимательно рассматривая хоть и небольшой, но поразительно живой рисунок.
– Да. Это корни, это стабильность и твоя первая любовь. Братья, сестры, родители – это твоя луна. Верный спутник, что всходит, когда гаснет солнце, чтобы было не страшно спать одному. Но луна никогда не заменит тепло ласковых лучей, никогда не подарит счастье страсти, желание нового и трепет перед неизведанным будущим. Никто не должен делать этот страшный выбор, в котором нет правильного ответа. Никто не достоин этого ужаса.
– А сейчас? Сейчас ты бы поступила иначе? – Димка озвучил вопрос, что терзал меня несколько дней. Видел, как мучительно и тяжело дается Ночке принятие реальности. Видел и её боль, и тоску… Но ничем помочь ей не мог. У меня нет ни братьев, ни сестёр. Но у меня есть друзья. И я даже не знаю, как бы переживал предательство одного из них.
– Я бы выбрала солнце, – стойко произнесла Ада, поднимая глаза к звёздному небу. – Никогда бы больше не выбрала ночь и холод лунного света. С проблемами проще справляться днем. Как жаль, что понимаешь ты это, когда снова встаешь перед сложным выбором. Но теперь только вместе.
Ада смело посмотрела мне в глаза, сжирая мой страх теплом огромных карих глаз. Она улыбнулась и прижалась к груди, повторяя сбивчивый такт сердца легким стуком пальчиков.
– От Ада до Рая, – шептала она снова и снова.
Только тёмной Ночью можно познать Рай…
– Денис!!! – Как только в толпе гостей я увидела его, тревога стала растворяться тоненькой дымкой над морем. Дышать стало легче, дрожь в теле мгновенно прекратилась.
– О! Это же её величество Тёмная Ночь, – Денис вышел из толпы с огромной охапкой малиновых роз. Крошечные бутончики создавали буйство цвета, почти тон в тон повторяющего закат на главной картине выставки. – Привет, милая.
– Я думала, ты опоздаешь!
– Ну как я могу пропустить это мероприятие века? – Раевский вручил букет Димке, подхватил меня под руку и закружил под музыку. Вот весь он такой, стихийный, внезапный, делает то, чего от него меньше всего ожидаешь в эту минуту.
На нас смотрели сотни глаз, были слышны шепотки. Но разве его это волновало?
Во взгляде моего любимого мужчины читалось восхищение. Прижимал, снимал тревогу, забирал переживания и дарил любовь.
