По приезде в Америку, отец встретил хорошую женщину и женился. Она очень неплохо относилась ко мне. Папа занялся гостиничным бизнесом, и довольно успешно.
Наверно, он и был счастлив, но не я. Здесь, всё было чужое. Я не мог привыкнуть к их нравам и принять правила их жизни. Тоска по Родине, изводила меня, и я дал себе слово, когда-нибудь, вернуться.
Алекс
И вот, я лечу домой! В памяти всплывает тот телефонный звонок. Адвокат моего деда, как то разыскал меня и сообщил, что Егор Константинович, в тяжёлом состоянии, находится в клинике, и мне, необходимо вернуться, чтобы встать во главе его компании. Конечно, я хотел вернуться, но встречаться с кем-то из родственников, не предполагал, а особенно, с дедом. На вопрос: «Почему дядя не возьмёт эти обязанности на себя?», я получил очень тяжёлое известие. Оказалось, что Семён Егорович и моя мать, погибли в аварии, два года назад. Кроме меня и отца, у деда больше нет родственником. Наверно, предположив, что отец не захочет вернуться, завещание написано на моё имя. Сердце больно защемило. Я вдруг понял, что все эти годы, тосковал по матери, но запрещал себе думать об этом, назначив её главной причиной, нашего с папой, отъезда. Дурацкая гордость, видимо, доставшаяся мне по мужской линии, не давала возможности общаться с родным человеком, все эти годы. Она звонила, но ответа не получала. Гордый, своей солидарностью с отцом, попросил его сменить номер и обрубить концы.
Теперь же, я ненавидел деда, за то, что он, не пожелал сообщить, о смерти матери и не дал проститься с ней.
Отцу, не очень понравилось, что я уезжаю. Он пытался отговорить меня, но я убедил его, что должен, раз уж пообещал.
В воспоминаниях, не заметил, как пролетело время, и моя недавняя подружка, объявила, что самолёт идёт на посадку, напоминая пристегнуть ремни.
В зале ожидания, меня встретил мужчина, представившийся Фишманом Генрихом Яновичем.
— Я, адвокат вашего деда, — сообщил он. — Егор Константинович просил немедленно привезти Вас к нему. Два дня назад он пришёл в сознание.
Я согласился, усаживаясь в новенький «Мерседес». Столица, сразила меня своей красотой! За пятнадцать лет, она изменилась до неузнаваемости! Ухоженные улицы, чистота, новые, отвечающие духу времени, здания «Москва-Сити»! Столица, в сотни раз, превосходила, по своему великолепию, тот же Нью-Йорк, или Лос-Анджелес. Москва не уступала в своём величии, ни Лондону, ни Парижу, а даже, по моему мнению, доминировала, во всех смыслах этого слова.
Мы подъехали к воротам огромного больничного комплекса. Генрих Янович показал пропуск, и наш автомобиль пропустили на территорию клиники. Дед находился в отдельной палате. Когда мы вошли, он лежал под капельницей, с закрытыми глазами. Следом за нами, в палату вплыла симпатичная мед. сестричка и убрала её. Дед открыл глаза и, долго, внимательно рассматривал меня.
— У тебя, глаза твоей матери, Саша, — скрипучим голосом, с трудом, произнёс дед. — Но порода, в тебе, чувствуется наша — Прохоровская! — чуть бодрее произнёс он.
Я молчал, всматриваясь в чужое, но в то же время, родное лицо. Егор Константинович сильно изменился. Н
— Я рад, что ты приехал, — прохрипел дед. — Присядь…
Егор Константинович похлопал по краю кровати. Я выполнил просьбу.
— Так получилось, что кроме тебя и твоего отца, у меня нет никого. У Семёна и Татьяны, детей не было…
Дед замолчал, тяжело вздыхая.
— Они, с твоей матерью, удочерили девочку, дочь Таниной подруги, рано ушедшей из жизни…
Дед опять замолчал. Видно было, что ему с трудом даётся каждое слово.
— Что ты хочешь от меня? — начиная злиться, спросил я. «Не хватало мне ещё чужих детей!»
— Пригляди за девочкой, — тихо прохрипел Егор Константинович.
— Хочешь повесить на меня чужого ребёнка? — возмутился я.
Дед, натужно улыбнулся и сказал:
— Она не ребёнок… Ей восемнадцать уже…
— Тем более! Зачем мне за ней приглядывать? Взрослая, девочка!
Дед нахмурился. Снова тяжело вздохнув, продолжил:
— Пожалуйста… Не заставляй меня, упрашивать тебя… Выполни, последнюю волю умирающего…
Мне стало, даже, стыдно.
— Хорошо… — согласился я.
— В компанию, если есть желание, съезди. Хотя, Добряков справляется…
В палату вошёл врач.
— Как самочувствие, Егор Константинович?
— Хреново… — улыбнулся дед. — Внука дождался, теперь помирать можно…
— Не нравится мне ваш настрой! Нужно быть оптимистом и надеяться на лучшее! С завтрашнего дня, начнём готовить вас к операции!
Мужчина повернулся к нам и сказал:
— Пациенту нужен отдых! На сегодня, хватит! Завтра приходите!
Попрощавшись, мы вышли из палаты.
— Антон доставит Вас в особняк. Обслуга предупреждена о Вашем приезде, — устало взглянув на меня, сказал Генрих Янович.
