Чувствую обнаженной шеей дыхание Брюнета, и знаю — сейчас он коснется ее губами, и тогда я точно больше не смогу сопротивляться его мягкому, но настойчивому напору. Он ведь специально привел меня сюда, в музей, наполненный бесстыдно-раскрепощенной красотой, что грубо срывает с посетителей покровы благонравия и порядочности, обнажая наши тайные желания. И я понимаю: еще мгновение, и я упаду в объятия Брюнета, забыв обо всем, подчиняясь только зову плоти — и ничему больше.
Но тут справа щелкает затвор фотоаппарата, который, словно пробку из бутылки шампанского, вышибает меня из приторно-сладостного тумана…
Я оборачиваюсь, деликатно, но настойчиво расцепляя наши пальцы, переплетенные уже гораздо более глубоко, чем у скульптурного изображения.
Рядом с нами стоят девушка с парнем, в руках у девушки фотоаппарат.
— Извините, — говорит она, понимая, что прервала нечто очень интимное. — Просто вы так красиво стояли, что я не могла не запечатлеть этот момент на фоне шедевра. Получился просто потрясающий кадр. Хотите, я вам его скину, только скажите куда? Будет великолепное фото на память о сегодняшнем дне.
— Нет, спасибо, — говорю я, чувствуя, как мое тело и разум высвобождаются из ласкового плена, который едва не завел их слишком далеко. — Нам уже пора, не правда ли?
— Да, конечно, — легко соглашается Брюнет, улыбаясь. Он, понятное дело, почувствовал, что почти добился своего, и это «почти» его явно раззадорило — как охотника, упустившего добычу, но при этом уверенного, что она никуда не денется.
Выйдя из музея, бросаю прощальный взгляд на статую задумавшегося мужчины. Интересно, почему именно она стала столь знаменитой, фактически визитной карточкой великого мастера? Может, потому, что в какой-то мере это и правда его памятник самому себе? Талантливый человек, погруженный в обдумывание своих проектов, всегда самодостаточен — и потому одинок. Ему вполне комфортно в мире своих фантазий, и скучные, серые реалии окружающего мира для него лишь смутные тени, отвлекающие от размышлений. Примерно как люди для этой скульптуры — ежедневно мелькаем перед неподвижными глазами, не видящими ничего, кроме того, на что действительно стоит смотреть. Когда твой истинный взгляд обращен внутрь себя, всё остальное не имеет ни малейшего значения…
— Вы о чем-то задумались?
Обеспокоенность Брюнета выглядит естественной. Ну да, вышла такая из музея, и идет себе вперед не разбирая дороги, того и гляди споткнется и растянется на асфальте. Но его вопрос возвращает меня в этот мир.
— Я хочу еще!
Слова сами вырываются из меня еще до того, как я успеваю их как следует обдумать. Но я сейчас ощущаю себя ребенком, у которого забрали замечательную игрушку, о существовании которой он не подозревал до сегодняшнего дня. Никогда не думала, что искусство может производить на меня такое глубокое впечатление. А к скульптуре вообще относилась как, например, к альпинизму или парашютному спорту — знала, что она существует, слышала о ней, в кино и телевизоре видела, однако никогда не возникало у меня желания пойти в целевой музей, чтобы смотреть на статуи. Но то, что я ощутила сегодня, задело в моей душе какие-то неизвестные мне доселе струны — и сейчас они еще вибрировали слегка, настоятельно требуя продолжения великолепной мелодии.
— Чего именно хотите?
— Это было непередаваемо! Благодарю вас за этот прекрасный подарок! Возможно, сейчас я кажусь вам восторженной провинциалкой, но просто я до сих пор под впечатлением. И, коль уж вы вызвались показать мне Париж, нельзя ли организовать продолжение этого обзора в том же ключе?
Понимаю, что сейчас моя речь выглядит старомодно, словно я только что выпала из девятнадцатого века в современный мир. Но я и правда только что была в нем, окунулась в его атмосферу, прониклась чувствами гениального скульптора, жившего так давно. И ничего не могу с собой поделать. То, что когда-то было прочитано о том времени и, как я полагала, уже давно забылось, сейчас пробудилось во мне — и выплеснулось потоком фраз, щедро расцвеченных обуревающими меня эмоциями.
На лице Брюнета последовательно отражается целая гамма чувств. Озадаченность с примесью легкой досады — видимо, не ожидал подобного поворота. Взвешенное раздумье с характерными складками на лбу. И, наконец, найденное решение, результатом которого стала приподнятая бровь, и как на плакате написанная мысль: «почему бы и нет? Если искусство так ее зацепило, попробую еще раз».
Но мне сейчас всё равно что им движет. Просто я хочу добавки, а если женщина чего-то очень-очень сильно желает, то лучше ей это дать, иначе она, скорее всего, развернется и уйдет — особенно в начале знакомства. Это знает любой мужчина, а уж Брюнет с его внешностью и манерами коварного обольстителя и подавно.
