Ах, как бы я хотел вспомнить в мельчайших деталях то, что произошло потом. Но я был словно во сне, ошеломленный и опьяненный. Мой мозг объявил забастовку и отключился, потому что счастье, настоящее огромное счастье не нуждается в осмыслении. О нем не думают, его просто испытывают.
Мы любили друг друга в комнате, в которой совсем недавно царствовала смерть, но ее на свете не существовало, она утратила всякое значение.
Может быть, я родился и прожил полвека ради тех мгновений. Если так – оно того стоило.
А драгоценней всего была улыбка, которую – кажется, впервые – я увидел на лице Мари.
Когда мы отдышались и привели в порядок растерзанную одежду, я спросил:
– Это вы так отблагодарили меня за то, что я прикрыл вас от пули? Честно вам признаюсь, если б я одно мгновение подумал, я бы этого не сделал. Да и не нужно вам, оказывается, было мое глупое геройство.
– Нет, – покачала она головой. – Дело не в благодарности. Она не эротична. И не в геройстве. Я говорила вам, чтó действует на меня возбуждающе. В вас есть то, чего, я думала, в вас нет. Когда я это ощутила, я не могла удержаться. Да и зачем удерживаться?
Умный человек, конечно, остался бы счастлив этим, пускай туманным комплиментом и скромно бы потупился. Но я спросил, жадно:
– А когда вы это ощутили?
– Когда вы сказали, на что вам не жалко потратить жизнь.
Чтó она имела в виду, я так и не понял. Не понимаю этого и сейчас.
Меня отвлекает крайне неприятный звук.
Кто-то – кажется, тот рыхлый господин, что весь вечер молился и бил земные поклоны, громко скрипит во сне зубами. Впрочем, может быть, и не он. Рассвет еще только сочится через узкое оконце, вокруг темно.
Точно так же заскрипел зубами Менгден, когда увидел меня с полицейским нарядом.
Но я заставляю память вернуться на час раньше. Потому что там мы еще вдвоем с Мари.
Мы не разговариваем, мы молчим. Сейчас подъедем к казарме, где расквартирована оперативная часть, используемая для срочных выездов и экстренных задержаний. Конечно, не «молниеносная бригада», но всё же очень недурное подразделение, мое детище.
Я управляюсь с рулем, искоса поглядываю на Мари. Дорого бы я дал, чтобы услышать ее мысли. Хотя нет, думаю я, лучше не нужно. По крайней мере есть надежда, что она размышляет обо мне. О нас.
А вот и длинное желтое здание конюшни с воротами, из которых при необходимости выносятся с топотом всадники и выезжают темно-серые полицейские кареты.
Дежурный пристав Никифоров, раньше служивший под моим началом, не стал придираться, что у меня нет ни арестного ордера, ни письменного приказа из управления. Я пообещал, что оформлю необходимые бумаги после. Нужно было торопиться. Если Менгден уже знает об освобождении девочки – на радостях ему могла позвонить мать, – не исключено, что преступник попытается скрыться. Он испугается, что в охтинском флигеле обнаружатся следы его причастности к похищению.
Отдав распоряжение наряду собираться, пристав сказал:
– Какова новость, а? Про покушение-то? Что же теперь будет, Василий Иванович?
– Вы про эрцгерцога? – спросил я, несколько удивленный, что полицейского чиновника так разволновала очередная драма в заграничном августейшем семействе.
– Да про какого эрцгерцога! – воскликнул Никифоров. – Вы верно еще не видели утренних газет?
– Нет. А что такое?
– В Сибири, в селе Покровском, какая-то фанатичка распорола брюхо Распутину!
Я ахнул.
– Убила?
– Тяжело ранила. Но пишут, он не жилец. Гришка побежал, кишки вываливаются, однако схватил оглоблю, сшиб бешеную бабу с ног, а потом уже сам свалился. Кошмарная история, совершенно в духе Расеи-матушки!
– Кто же эта Шарлотта Корде?
– Совсем простая баба, чуть ли не нищенка. С проваленным от сифилиса носом. Должно быть, какая-нибудь сектантка. Или просто сумасшедшая, неважно. Главное, – пристав понизил голос, – она избавила страну от этого черта и тем самым внесла свое имя в историю.
– А что, имя известно?
– Да. Некая Хиония Гусева.
Я вздрогнул, вспомнив жуткую тетку, с которой столкнулся подле воронинской тайной резиденции. «Ты против меня гусенок», – сказала она. А Константин Викторович потом обронил что-то про хирурга, который должен вырезать раковую опухоль.
Ай да господин вице-директор! Какое дело провернул! То-то он был уверен, что Распутин императрице на меня не наябедничает…
Потрясенный, я оборвал разговор и попрощался. Тем более что из ворот уже выехала карета с решетками на окошке – личный экипаж для господина Менгдена. Спереди на облучке сидели двое полицейских, сзади на скамеечке еще двое.
Мы поехали в клинику: впереди мой «форд», сзади запряженная парой крепких саврасых лошадей казенная повозка.
– Что это вы головой качаете? – спросила Мари.
– Ничего, – ответил я.
Никому, тем более иностранке, о моей тезке ни в коем случае рассказывать было нельзя – дело тайное, государственного значения.
В больнице сказали, что Осип Карлович позвонил час назад. Известил, что срочно уезжает и несколько дней будет отсутствовать.
– Проклятье! – простонал я. – Знает! Сбежал!
