Я участвовала в очередном литературном конкурсе. Написала три страницы и застопорилась. Перед сном попросила для себя вдохновения. А под утро увидела сон: передо мной в инвалидной каталке сидела женщина. Первоначально – сон же! – думала, что это я сама. Нет, это была другая женщина, она была без ног. Она сказала, что ей пятьдесят три года, живет в богатой стране и счастлива, хочет поведать мне свою историю. Она рассказывала, а я, взяв диктофон, почти не открывая глаз, лежа в кровати, надиктовала текст. Весь рассказ родился сразу, от первой до последней строчки. Повествование было таким странным, что три дня пыталась от него отмахнуться, я ведь этой женщине ничего не обещала. Однако потом начала работать над её рассказом. Признаюсь, было сложно, некоторые подробности я опустила; конечно, это бумага, но и она не всё может стерпеть, да и сколько всего может выпасть на долю одной женщины? Решаюсь на его публикацию, может, я все же этой женщине что-то пообещала?
Предыстория
Я участвовала в очередном литературном конкурсе. Написала три страницы и застопорилась. Перед сном попросила для себя вдохновения. А под утро увидела сон: передо мной в инвалидной каталке сидела женщина. Первоначально – сон же! – думала, что это я сама. Нет, это была другая женщина, она была без ног.
Она сказала, что ей пятьдесят три года, живет в богатой стране и счастлива, хочет поведать мне свою историю. Она рассказывала, а я, взяв диктофон, почти не открывая глаз, лежа в кровати, надиктовала текст.
Весь рассказ родился сразу, от первой до последней строчки. Повествование было таким странным, что три дня пыталась от него отмахнуться, я ведь этой женщине ничего не обещала.
Однако потом начала работать над её рассказом. Признаюсь, было сложно, некоторые подробности я опустила; конечно, это бумага, но и она не всё может стерпеть, да и сколько всего может выпасть на долю одной женщины? Решаюсь на его публикацию, может, я все же этой женщине что-то пообещала?
Н. В. Гоголь. Нос
Она родилась в стране, где много лет продолжается война. Завоеватели уходят и возвращаются. Они оставляют после себя как большие разрушения, так и точечные следы своего присутствия.
Мать зачала ее от белых солдат. Трем воякам доблестной армии, изнасиловавшим юную туземку, ничего не было. Несовершеннолетней девушке они сломали жизнь. В семье и в среде сородичей она превратилась в изгоя. Теперь её никто не возьмет замуж, а значит, не будет покровителя и защитника, и она будет жить, как прокаженная, в которую все тычут пальцем.
«Может самоубийство? – по мере того, как живот становился все заметнее, подумывала молодая женщина. – Но ведь грех. Для нее двойной грех, она вынашивает дитя…» Поэтому мать подарила своему будущему ребенку только одно – ненависть. Она ненавидела ребенка, который искорежил ее жизнь, лишил будущего.
Ребенок родился в срок, со светлой кожей, непохожий на других темнокожих детей селения. Молодая мать не захотела взять его на руки, лишь мельком взглянула. «Девочка», – повторила с обреченностью, не готовая не только произнести, но и помыслить слово «дочь». Может, если бы родился мальчик, ее сердце и смягчилось бы. Роженица произнесла слова, которые означали отречение от дитя, и впала в тяжелое послеродовое забытье.
Женщина-повитуха завернула ребенка в рогожку и вынесла наружу.
– Вот, – она положила на стол сверток перед сгорбленным мужчиной, – ваша внучка.
И отошла в сторону.
Пожилой мужчина, поглаживая бороду, будто успокаивая и настраивая себя, напряженно рассматривает лежащий перед ним сверток. Да, он давно все обдумал. Этот младенец – ребенок его врагов. Он поднял со скамьи заранее приготовленный прочный шнур, крепко намотал его на кисти обеих рук, наклонился к младенцу и поднес шнур к его горлу. Затянуть его на тонкой шее легко. Мало бы кто осудил его, взявшего на себя этот грех.
Но в тот самый момент, когда он прикоснулся к головке, чтобы, приподняв, накинуть петлю, младенец открыл глаза. Если бы не это, если бы ребенок этого не сделал, старик непременно осуществил бы свое намерение до конца. Кроха смотрела на него все понимающим взглядом!
