– Ну, в смысле – накал. Я не понимаю, как можно так жить. В смысле – долго жить. За него я не парюсь, потому как УЖЕ не парюсь, я много что помню и знаю. И как он себя методично убивал, и как уходил в бессознанку. И из всего этого вырулил. А ты нежный цветок. Как бы ты не разрушилась от несочетаемости фактов и чувств. Мне казалось, что я такой крутой и могу показывать тебе, какая она, такая настоящая жизнь. Что ты будешь у нас тут как в театре – наблюдать. Флобер, одним словом. А тут – бац – такое.
– Мне в этом месте надо тебя успокоить и сказать, что все хорошо.
– Да не, это вранье будет.
– Ну, да. Я пока не знаю, что и как.
– Ты знаешь, просто тебе еще рано это произносить вслух. Ты его любишь. Он тебя любит. Я, ребят, не знаю, как вы с этим договоритесь, честно.
– Не знаю.
– Ты потом расскажи, как вы с этим решите. Я, боюсь, из одного наблюдения не пойму.
– Ром, для этого мы должны умереть в один день, чтобы было о чем рассказывать.
– Не, вот не надо, да. Ты мне технологию расскажи потом. Я потом спрошу, когда пойму, что ничего не понимаю. Как вот сейчас.
Заскрипел ключ, пришел Саша. Я высунулась из кухни, он помахал рукой. А дальше? Ну, должно быть развевающееся платье и повисания на шее, да? А у него тяжелые сумки и очевидно дурное самочувствие.
– Чаю?
– Да! Чаю, крепкого. И сейчас салатик сделаем.
– Привет.
– Привет.
Разулся, пробрался по узкому проходу на кухню, обнял, поцеловал. Пахнуло пылью, моросью, улицей. Обнял еще раз, безоговорочнее.
– Так, чаю. Я притащил всякого. Будить будешь? Скоро уже ехать надо, часа через три.
– Нет, потом.
– Ир, я давай останусь? Я могу утром поехать, у меня только ученики на неделе, а копать я за день соберусь. В универе я все уже закрыл.
– «…восьмиклассница! Мама ровно в девять ждет тебя домой».
– Отвали, ехидна! Я не про ночевку! Ты ведь еще с собакой будешь гулять, правильно?
– Я не знаю, как надо. Саш, это же тяжко, ты не спал совсем, Ромка сказал.
– Ну вот я и посплю, когда всех провожу. Смотри, на тех выходных я здесь, а во вторник поеду копать, и это на почти два месяца. Тебя со мной, ясен пень, никто не отпустит. У меня будет отравление собой, явно, я, видимо, даже буду писать, о ужас. Во-о-о-т. Так что хочется откусить от мира немного больше.
– Саш, а у меня семейство на следующей неделе в воскресенье днем уедет в отпуск.
Повисла пауза. Пауза была со всей отчетливостью налита красным жарким сексом. Даже мне стало не по себе, побежали мурашки, намокли ладони и скопилась слюна. Я поняла, что такая констатация факта может быть только предложением. Кухня была тесная, Роман стоял возле подоконника, ополаскивал чайник и заваривал чай. Он замер и посмотрел на нас, во взгляде было вот все то самое, о чем он спрашивал. Александр стоял совсем рядом со мной, вплотную, зажатый углом стены и открытой дверью, одной рукой касался меня, второй доставал из шкафчика сверху чайные добавки. Он так резко хлестанул меня взглядом, так вдохнул и поменялся на ощупь. Мне стало совсем конфузливо, хорошо и гордо, когда я поняла, что произошло, и что он пытается остановить усилием воли. Мои одноклассницы читали «Эммануэль», «Анжелику» и Маркиза де Сада. А я исследования по сексологии, тантру и энциклопедии для девушек. Так что я не просто почувствовала бедром изменения, но и успела посмотреть под черепом маленьких фильм о нейрохимии, гидравлике и социальных нормах.
– Ты можешь уехать в понедельник вечером?
Тут не было никаких других вариантов. Как? Рома хорошо задал этот вопрос. Вовремя. А мы вчера так ладненько все обсудили. Не знаю я – как.
– Да, могу, мне только заскочить в душ и взять вещи. И на поезд. Ромка, ты с консьержем и ключами разберешься?
– Да.
– Тогда смотри как. Я поеду завтра утром. Сегодня вот сейчас начнется суета, мы всех проводим. Ты – домой, создавать улики и алиби. Я прихожу к тебе к…
– к 21:30. И мы час гуляем. А можем дольше гулять. Там все уже ложатся и меня никто не ждет.
– Хорошо! А на той неделе я приеду в пятницу вечером и тоже прихожу к тебе к 21:30, и мы гуляем благословенную зверушку.
– А потом трахаетесь на всех горизонтальных поверхностях.
– Молчи, аспид!
– Сорян, ребят. Не вынесла душа поэта драму.
– Роман, ты Геракл низведения момента. Я тебе сейчас буду что-нибудь нехорошее делать.
Я просто пламенела ушами и щеками.
– Ирин, извини, это я про него, а не про тебя.
– Ром, я типа все тоже поняла и слышала.
– Ну что вы на меня вылупились, высокодуховные личности?! Я все назвал своими именами. Я бы вот так и поступил! Точнее, мы вот так и поступаем с Марией.
– Мы тоже так и поступим, но этому не необходимы свидетели и огласка.
Разговор звучал колюче и холодно, но все уже смеялись. Смех прятал под себя, как замерзшие ноги под одеяло, и неловкость момента, и очевидную его неизбежность, и неразрешимость.
