Посреди комнаты стоит темная деревянная кровать с резными витыми столбами, ее массивное изголовье придвинуто к дальней стене. Сиреневое шелковое покрывало с изящными пуговицами, вшитыми в каждый квадрат, застелено идеально ровно. Плюшевая свинка, которую Шайла обожала в начальной школе, а потом забросила, когда пришли месячные, сидит перед подушками и таращится в пустоту.
У меня першит в горле, и я борюсь с желанием свернуться калачиком под ее одеялом, проверить, хранит ли оно еще запах Шайлы. Но у меня есть миссия, и я заставляю себя не распыляться, а искать что-либо, что подскажет нам, делилась ли она с кем-нибудь подробностями своей измены. Я начинаю поиски с гардеробной, где она часто прятала початые бутылки с алкоголем и вейп-картриджи. Я роюсь в стопке футболок, в волейбольных наколенниках. Никаких писем. Я захлопываю дверцы и подхожу к изысканно украшенному шкафу, но там лишь вешалки с отутюженной и накрахмаленной школьной формой разных лет. Эти вещи совсем не пахнут Шайлой.
Я перемещаюсь к туалетному столику, за которым мы провели столько времени, раскрашивая лица подводками для глаз и губной помадой и наблюдая за своим преображением в зеркале. Столешница испещрена красными крапинками краски с той поры, когда в средних классах Шайла настояла на том, чтобы покрасить кончики волос, просто так, ради забавы. Я провожу пальцами по стеклу, пытаясь соскрести эти точки, но они въелись намертво. В уголок зеркала вставлена фотография – моментальный снимок, на котором мы с Шайлой, Никки и Марлой готовимся к Весеннему балу в девятом классе. Мы в блестящих платьях и с боевой раскраской на лицах. В тот вечер Шайла сделала нам всем прически, и я никогда еще не чувствовала себя такой роскошной.
Сердце колотится, когда я смотрю на наши широкие улыбки. Шайла обнимает Никки и Марлу, а я прижимаюсь сбоку к Никки. Мы выглядим такими счастливыми. Кто мог знать, что через месяц Шайлы не станет?
Я открываю камеру на телефоне и фотографирую изображение, чтобы навсегда сохранить его в памяти. Потом дергаю за край фотокарточки, пытаясь вытащить ее из рамы зеркала. Но она никак не поддается, просунутая слишком глубоко в еле заметную щель. Осторожно, чтобы не порвать, я медленно вытягиваю фотографию, и тогда в поле зрения появляется кое-что еще.
Листок линованной тетрадной бумаги, аккуратно и многократно сложенный в крошечный плоский квадратик. Втиснутый между фотокарточкой и зеркалом, он удерживал ее на месте.
Но теперь, когда ему не за что зацепиться, свернутый листок падает. Я поднимаю его и открываю дрожащими пальцами. Петлеобразный почерк Шайлы настолько узнаваем, что у меня перехватывает дыхание. Сердце стучит в ушах, и мне приходится прислониться к комоду, когда я разворачиваю страницу. Я пробегаю глазами по строчкам, но с ходу не могу вникнуть в смысл. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, затем медленно выдыхаю и перечитываю письмо с самого начала.
