— Отчего же, нравится. Оно очень подходит этой демонстрации мощи. Такую операцию уж никак не назовешь «Приемлемость Дракона». Или «Соответствие Дракона». Нет. А могу я спросить — вы собираетесь извещать правительства Непала, Бутана и Индии о том, что мы намерены высадить десятки тысяч десантников-парашютистов вдоль их границ? И оцепить сами границы? Или вы планировали сохранить элемент неожиданности?
— Их предупредят незадолго до учений.
— Хорошо. Мы ведь не хотели бы, чтобы там началась паника, верно? А Сеул? Вы собираетесь предупредить южных корейцев о том, что Желтое море будет заминировано?
— Ну, это ведь будут не настоящие, а учебные мины, — сказал Хань. — Как я и объяснил в своей презентации.
— Да, нам вы это объяснили. А им-то откуда знать, что мины учебные? Но, похоже, это часть игры — так задумано, чтобы они сами могли выяснить, как все обстоит на самом деле. Чтобы проверили свою подготовку.
— Без американцев? — хмыкнул Хань. — Ха! Да эти корейцы даже помочиться не смеют, если их американцы за конец не будут держать!
Смех.
Ган, слушая все это, задумался: может быть, президенту пора тоже отпускать такие приземленные шуточки? Похоже, членам комитета они доставляют большое удовольствие.
— Да, про американцев я тоже собирался спросить, — сказал Фа. — Или, как вы бы сказали: «про моих дорогих друзей американцев». Их-то мы собираемся оповещать о предстоящих учениях? Или для них тоже это должно стать большим сюрпризом?
— Вроде Пёрл-Харбора? — сказал кто-то из министров, и раздался дружный хохот.
— Если товарищ президент помнит мою презентацию, — сказал Хань, — то ключевой элемент стратегической задачи «Лунвея» и заключается в том, чтобы определить, какой именно окажется реакция американцев на данную операцию. Если же мы предупредим их о том, что мы собираемся делать, то никогда не сможем узнать, какова будет их действительная реакция. Если вдуматься, это не так уж сложно для понимания.
— Ну да, конечно. Это ведь принцип Гейзенберга.
Хань молча уставился на Фа.
На помощь ему пришел Ло.
— Именно это генерал и имеет в виду. Принцип Гейзенберга гласит, что наблюдаемое тело ведет себя иначе, если ему известно, что за ним наблюдают.
Хань понимающе кивнул.
— Может быть, тогда-то мы и узнаем что-нибудь об их мюонной мощи.
Министр Фу Инь сказал:
— Мне кажется, план генерала Ханя просто великолепен. К тому же он заставит всех забыть о Навозном Лотосе.
Гул, кивки.
— Так, значит, все согласны? — спросил Хань.
— Нет, — сказал Фа. Он говорил так тихо, что остальным пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. — Я не согласен. Пускай у этого дракона и есть величие, но я всерьез опасаюсь, как бы он в итоге не сожрал собственный хвост.
— Возможно, «величие» — понятие, ускользающее от понимания товарища президента, — усмехнулся генерал Хань.
— Но вот только благоразумно ли это, товарищ президент? — спросил Ган.
— Я делаю это не потому, что не нахожу в этом ничего благоразумного, Ган.
— А если Ло и Хань узнают об этом — а они точно узнают, сами понимаете, — то не окажется ли, что вы сами вкладываете им в руки меч?
— Набирайте номер, Ган.
Ган начал нажимать кнопки своего мобильного телефона. Потом остановился.
— А вы что-нибудь расслышите? За этим шумом воды?
— Расслышу, Ган.
Ган набрал остальные цифры.
— Да. Алло! Добрый день. Доктор Киссинджер сейчас не занят? С ним хотел бы поговорить Президент Китайской Народной Республики.
— Да, Блетчин?
Блетчин был как-то особенно взбудоражен. Избыток кофеина?
— Сэр, — прошептал он благоговейно, — звонит доктор Киссинджер.
— Да? — Фэнкок приподнялся. — А! Ну, хорошо.
Он потянулся к телефону. Блетчин уже собрался уходить.
— Блетчин? Садитесь. Послушайте.
— Благодарю вас, сэр.
Пускай — ведь он все равно подслушивал бы по своему телефону.
Фэнкок взял трубку.
