— Да это же алиби! Так, друзья мои, найдите к завтрашнему дню еще нескольких парней, которые смогут вспомнить и подтвердить ее…, Викино, присутствие в клубе, точно от такого-то часа, до такого-то. Постарайтесь найти таких, которые не были совсем пьяными, и выглядят поприличнее…
— А мы че?!
— Вы — это прекрасно, но дадим обвинению и шанса, что бы «съехать» на вашу дружбу с ней! Пусть свидетелей будет с десяток…
— Так мы и музыкантов можем на это подбить…
— Завтра же с утра подкрепим, взяв у них показания, сначала ко мне подъезжайте, потом договоримся как и когда в следственный комитет… Может наш замечательный Всеволод Яковлевич самостийно, так сказать, опомнится…
— Ну а мы, пожалуй, займемся микромитингом…, так Танюшь…
— Семен, только пообещай опять не бить морды…
— А когда я бил то? Это они все время, меня да Олюшку цап царап, будто других нет вовсе. Ну теперь то она депутат, а может…, коль разрешенный митинг, то «яблочные» знамена будут уместны… О письме для суда, как так сказать, о взятие на поруки, договоренность есть, его Ольга привезет, сама может судье то и отдаст…
— Самуил, ну что скажешь-то…
— А что тут можно сказать, здесь даже гомо-тупикусу все понятно — Вика совершенно ни при чем! Я даже не знаю, как ее можно вот так вот держать. Если Виктор Викторович завтра соизволит…
— Соизволит! Еще как соизволит! Нельзя такие вещи допускать! Запрос только по форме киньте на электронную почту службы, что бы все было официально, остальное оформим в лучшем виде. Нет…, ну безобразие вопиющее, конечно же! Ну я завтра на семпозиоме, перед коллегами обязательно приведу этот пример! Обязательно обсудим и выводы сделаем и письмишко куда нужно настрочим… А с вас, молодые люди, еще пару кругов… — Макс с Игорем с готовностью кивнули и вышли прогревать аппараты…
«На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душою, которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад, обрадовались бы до восторга, восхитились бы, что нашли гроб?»
Следующий день начался нервозным утром, в предвкушении, чего-то восторженного, все рассчитанные удары, будут не только подготовлены, но и нанесены в самое уязвленное место в самый подходящий момент. Даже сам Калкутин согласился появиться в кабинете следователя, что бы попытаться убедить молодого человека в совершаемой ошибке.
Гальперин присоединился, не будучи таким уравновешенным, как его коллеги Марк Вайсман и Ольга Демичева, он лез всегда на рожон, выпаливал все, что думал, а потом спокойно шел занимался медициной…
Не стоит останавливаться на всей процедуре приведения видения уголовного дела в соответствие для взора Кашницкого и ранее известного нам генерала — одноклассника Тани Ермаковой, который так и останется, для его же спокойствия, «Пал Палычем», но необходимо остановиться на произведенном впечатлении этого визита на самого главного виновника несчастья, связанного с задержанием — Всеволода Яковлевича.
Оный товарищ с затуманенным умом, пропускавшим к его же разуму только нравившиеся ему тона, создающие видимость только ему одному любезной «истины», после произведенного на него давления фактами и свидетелями, ни сразу пришел в себя, а вернувшись сознанием в этот мир, не захотел воспринимать его действительным, таким, желая остаться в том, каким он был еще с утра, с его личной правдой, кардинально отличавшейся сейчас.
С мутными, далеко не ясными чувствами, смотрел он в окно, наблюдая через стекло, неожиданно открывшуюся ему красоту природы…, точнее тех, пробивающихся сквозь индустриальность города, клочков первозданного мира, созданным Богом, ради человека, который потомки этого самого человек превратил в форменное безобразие, чем искренне гордились пред очами Господа, даже не подозревая, что Бог перед ним.
«Налетели! Наговорили! Чушь! Вот красота то в малых формах, а они все обобщают… Мое детище, мою версию хотят разбить! Да они даже не знают, что ее одобрили в Москве… Вот Виктория Вячеславовна не скоро сможет посмотреть такими же, как мои, свободным глазами на эту красоту — нужно отвечать за содеянное… Господи, что я говорю! Ну ведь очевидно же все… — все очевидно: не была, не стреляла, не виновата! А я… — ииидиииооот! Но я не могу задушить на полувздохе свое детище, которому уже дали продвижение… Как я могу признать ошибочность, когда верность признана выше… Господи, я ведь сам с пенной у рта доказывал!.. Я был тщеславен, горд, чем и был ослеплен… Ну так ведь все очевидно: я хотел выделиться, смотреться учеником Хлыста, но ведь Хлыст бы так не поступил!».
