— Ты знаешь, у меня такое впечатление, что она была постоянно где-то рядом…, и какое-то огромное чувство вины…, знаешь, будто я виноват в том, что она вот-вот уйдет… — Вика и Иван подъезжали к новому паллиативному отделению, которым назначили командовать Вайсмана — он встречал их сам:
— Привет, Марк! Что-то на твоем лице читатется выражение мучительного переживания…
— Некоторые больные иногда говорят, что врачи существуют сами по себе, а они сами по себе, а вот знаете, я вот без них себя не представляю, уходят они, и с ними уходит часть меня… — Иван и Виктория переглянулись:
— Это нам известно, хотя мы и не на твоем месте… Господь воздаст тебе за каждую частичку сторицей…
— А еще…, вот только что, ушел человек…, он должен был остаться, но почему то так стремился, что ушел…, и последние его слова были: «Смерть — это состояние, в которое впадают некоторые пациенты с целью унизить своего лечащего врача»… Страшные слова…, я знаю, что они были сказаны не обо мне…, но почему то я принимаю их именно на свой счет…
— Знаешь, сколько всего я принимаю на свой счет?!..
— Иван…, сейчас тебе будет тяжело, иии…, я не знаю, сможешь ли ты справиться с…
— Она ушла?
— Уходит, но из последних сил ждет тебя… — Они поднялись на лифте на нужный этаж, ноги «Полторабатька», совершенно «ватными» тяжеленными столбами, разваливаясь, еле тащили его по полу. Двери мягко закрылись, он прикрыл веки, слегка увеличившееся давление, за счет понимания лифтовой кабины на верхний этаж, втолкнуло его, часто всплывающее пред ним вспоминание единственного разговора с его дочерью, пол года назад, но ужас! — тогда он еще не знал, что эта несчастна женщина рассказывала, возможно, о самом счастливом дне ее жизни. Рассказывая ему, она обмолвилась, что очень бы хотела, что бы это услышал ее настоящий отец! Сказала, и добавила, что любит его, даже не помня, как он выглядит!..
Речь шла о первом её походе с дочерью в детский садик, по протекции батюшки, знавшего еще живым ее, убитого грабителями, мужа, священник и сопровождал:
