— И твой отец хочет, чтобы ты помог ему убирать кукурузу? — зло спросил Генри. Возможно, так он шутил: отец Рыгало умер.
— Нет, я получил работу разносчика в «Недельной покупке». Сегодня должен туда прийти.
— Что за бред ты несешь с этой «Недельной покупкой»? — По голосу чувствовалось, что теперь Генри еще и расстроился, не только злится.
— Это работа, — объяснил Рыгало. — Я зарабатываю деньги.
Генри пренебрежительно фыркнул, и Беверли вновь выглянула из-за «студебекера». Виктор и Рыгало стояли, затягивая ремни. Генри и Патрик по-прежнему сидели на корточках со спущенными штанами. Зажигалка поблескивала в руке Генри.
— А ты не дашь стрекача? — спросил Генри Патрика.
— Нет, — ответил Патрик.
— Тебе не нужно собирать кукурузу или идти на сраную работу?
— Нет, — ответил Патрик.
— Ладно, до скорого, Генри, — неуверенно попрощался Рыгало.
— Само собой, — ответил Генри и его плевок шмякнулся рядом с башмаком Рыгало.
Вик и Рыгало двинулись к двум рядам раскуроченных автомобилей… к «студебекеру», за которым скрючилась Беверли. На мгновение она замерла, застыв от страха, словно кролик. Потом попятилась в зазор между «студебекером» и разбитым, без единой дверцы «фордом». Посмотрела направо-налево, слыша их приближающиеся шаги. Во рту пересохло, спина взмокла от пота, какая-то часть ее рассудка уже задалась вопросом, а как она будет выглядеть в таком же гипсе, как у Эдди, с росписями всех Неудачников. Потом Беверли нырнула в «форд» со стороны пассажирского сиденья. Свернулась клубочком на грязном коврике, стараясь занять как можно меньше места. В кабине было жарко, как в духовке, и так сильно пахло пылью, гниющей обшивкой и старым крысиным дерьмом, что Беверли пришлось приложить максимум усилий, чтобы не чихнуть или не закашлять. Она услышала, как Виктор и Рыгало прошли совсем рядом, негромко разговаривая. Потом голоса смолкли.
Беверли раз за разом трижды чихнула, быстро и тихо, приложив ко рту ладони.
Она решила, что теперь сможет уйти, если не забудет про осторожность. Собралась вылезти из «форда» уже со стороны водителя, перебраться в проход между двумя рядами автомобилей и дать деру. Она полагала, что ей это удастся, но шок — ведь ее едва не накрыли — лишил Беверли смелости. Она пришла к выводу, что остаться в «форде» безопаснее. И потом, раз уж Виктор и Рыгало ушли, эта парочка вскоре могла последовать за ними. Тогда она вернется к клубному дому. Желание пострелять из рогатки испарилось, как дым.
Опять же, ей хотелось отлить.
Мгновением позже Патрик заржал и зарычал от боли.
— Шесть футов! — проревел Генри. — Как гребаная паяльная лампа! Клянусь Богом!
На какое-то время воцарилась тишина. Пот тек по спине. Через треснутое лобовое стекло солнце жгло шею. Мочевой пузырь давил.
Генри взревел так громко, что Беверли — а она уже чуть ли не задремала, несмотря на все неудобства, — сама едва не вскрикнула.
— Черт побери, Хокстеттер! Ты спалил мою гребаную жопу! Что ты делаешь с зажигалкой?
— Десять футов. — Патрик засмеялся (от этого смеха Беверли сразу замутило, словно она увидела червя, выползающего из салата в ее тарелке). — Десять футов, и ни дюйма меньше, Генри. Ярко-синего пламени. Десять футов, и ни дюйма меньше. Клянусь Богом!
— Дай сюда, — буркнул Генри.
Патрик заговорил снова, но так тихо, что Беверли едва расслышала его. Если бы в тот испепеляющий полдень дул хоть самый слабенький ветерок, она не разобрала бы ни слова.
— Давай я тебе кое-что покажу.
— Что? — спросил Генри.
— Кое-что, — ответил Патрик. — Это приятно.
— Что? — вновь спросил Генри.
И тишина.
Но любопытство взяло верх над здравым смыслом. Что-то странное было в этой тишине, что-то пугающее. Дюйм за дюймом она поднимала голову, пока ее глаза не оказались на уровне треснутого, мутного лобового стекла «форда». Она могла не тревожиться насчет того, что ее увидят: оба мальчика сосредоточились на том, что делал Патрик. Беверли не поняла, что видит, но знала — это что-то отвратительное… впрочем, ничего другого она от Патрика и не ожидала, он всегда был не в себе.
Одну руку он сунул между бедер Генри, другую — между своих. Одной рукой он поглаживал штучку Генри, другой — свою. Только не просто поглаживал… сжимал, тянул вниз, потом вверх.
