Этот роман создавался больше тридцати лет. Автор брался за него, писал главы, фрагменты, сомневался, сжигал рукопись, потом снова писал и снова был недоволен. Он написан на русском нецензурированном языке. На том, на котором большинство людей говорит и думает, но никогда не признаётся на людях. И написан роман о том, о чём думает каждый, но не сознаётся. И о том, о чём каждый мечтает, и каждый боится, но не сознаётся. Это, с одной стороны, о нашей животной природе, которая хочет секса, любви, денег, статуса, чужого восхищения. С другой стороны, мы боимся беспомощности, ненужности, болезней, нищеты, бессилия, боимся смерти. Роман этот о человеке, попавшего на грань между этими вещами – что с ним будет, есть ли в нём воля к жизни, сообразит ли он, что делать, когда он делать ничего не может, ибо его парализовало – вот он был из себя весь великолепный и вдруг оказывается один, беспомощный, безвестный, в безнадёжной ситуации. Сдаться или биться – вот это о чем.Обложка: рисунок автора.
Предисловие
Любезный мой читатель!
Этот роман я задумал ещё в студенческие годы, в середине 1980-х; замысел у меня родился в одном полуразрушенном особняке в Лопухинском переулке, между Пречистенкой и Остоженкой. Это жилой особняк выселили в преддверии капремонта. Я в него заходил много раз. Курил там и пил водку. Размышлял о том и о сём. Поскольку я изучал первобытное искусство, семантику и семиотику первобытной культуры, ритуалы перехода, а также много читал всяких книг – я больше двенадцати лет провёл фактически безвылазно в библиотеках МГУ, в Историчке и в Ленинке, – то в голове моей рождались свои и роились чужие мысли, подвергаясь перекрёстному опылению. Тогда мне всё было интересно – и физический вакуум, и космогония, и трансперсональная психология, и теория искусства, и производство карандашей, и стеклование ядерных отходов, и вирусология, и нейрохирургия, и инсектология, и этология, и древнекитайская философия, и японская поэзия, в общем, мне тогда было интересно познавать мир. Чего я читал мало, так это художественной литературы. Если б меня попросили называть людей, чьи художественные сочинения не счёл бы напрасной тратой времени, я бы назвал всего несколько имён: это Ги де Мопассан, это Бальзак, это Жорис-Карл Гюисманс и Томас Харрис. У этих писателей можно научиться жизни.
За двадцать пять лет, с 1998 года, я написал что-то около двух десятков книг, но художественная – это первая. Да, писал всякую мутоту про государственное строительство, федеративные устройство, межбюджетные отношения, государственный долг и государственных финансовый контроль, про вопросы недро- и землепользования, потом писал публицистику, и, с 2007 года, я правил чужие и писал свои сценарии, но даже не знаю, зачем. Их критиковали, не покупали, я учился писать ещё лучше, хотя признавали безусловный талант. Но я хотел создавать новое кино, которого ещё не было, оно не вписывалось ни в рамки авторского, ни в рамки коммерческого. Возможно, я выбирал сценарную форму, потому что она не требовала художественных красивостей и описаний внутренних переживаний героев, ибо они должны были показываться через действие и игру актёров.
Я стремился к предельной лаконичности. К таким дзеновским высказываниям, приводящим к озарениям. Поэтому я занялся живописью – изображением сцен, которые бы рассказывали историю. С минимумом деталей. Остальное досоздаст воображение зрителя, если он, конечно, имеет некое соображение и образование. Это улучшало качество моего письма, позволяло формулировать мысли афористично, парадоксально, ёмко, коннотированно и предельно точно. При этом я умел ткать из таких мыслей контекст, в котором ключевая мысль обретала несколько пластов смыслов, и каждый мог найти там что-то своё: кто проницательное суждение, кто изощрённое стебательство, а кто и вообще ничего. Если эти не имели аппарата для понимания, оно им было и не надо. Это как надеть хорошо сшитый костюм – лох не заметит, а намётанный глаз оценит и посадку, и ткань, и костяные пуговицы, и вручную обмётанные петли, и идеальную длину рукавов как для правой руки, так и для левой.
Почему я написал это произведение с обильным использованием ненормативной лексики? Во-первых, я не считаю эту лексику ненормативной. Просто для одних случаев и обстоятельств есть одни нормы, когда мы говорим на одном языке, а в других – на более ёмком, сочном, выразительном, мясистом и перчёном. То, что мы называем русским матом – исключительное явление, это шедевры нашего мощного, глубокого, сильного языка, в других такого нет. В принципе, только этими несколькими обсценными корнями можно на Руси разговаривать со всеми людьми и быть понятым, можно выразить любую мысль, глубокую, содержательную, и с нюансами. Русский мат – это лингвистический шедевр, это драгоценный камень в короне русской словесности, он передаёт тончайшие оттенки чувств, он проникает в самую суть обсуждаемого вопроса, будь то вопросы любви, политики, строительства, спорта или рыбалки. Этот роман поэтому исключительно для носителей русского языка, для влюблённых в русский язык, и, полагаю, его невозможно перевести на другие языки, не утратив самый цимес.
О чём этот роман? Обо всём. Он о главном – об энтелехии, о витальности, о той незримой силе, которая даёт нам жизнь, заставляет продолжать жизнь во что бы то ни стало, и держит до поры в нас эту жизнь, покуда она не улетучится туда, откуда пришла.
