Эти и другие метаоператоры позволят ускорить развитие и интенсифицировать общественную жизнь если не всей России, то, во всяком случае, русской интеллигенции, которая, заметим, представляет собой довольно-таки «толстую» в сравнении с другими евроориентированными странами прослойку. Схема, предложенная на этих страницах, может быть реализована как совокупность конечного числа вполне конкретных программ, таких как «Гуттенберг» (перевод в общедоступную электронную форму всей накопленной в стране информации, обеспечение повсеместного неограниченного доступа граждан к компьютерным сетям), «Модернизация образования» (программа резкого перемешивания возрастных страт в обществе через реализацию закона об обязательном подтверждении среднего образования – в самом деле можно ли считать нормальным, что даже среди учителей лишь очень небольшой процент способен сдать экзамен за десятилетку по любому предмету, кроме собственного), «Электронная демократия» (прекрасно описана Д. Симмонсом в «Падении Гипериона») и пр. Заметим, что указанные проекты даже не являются ресурсоемкими – в обычном смысле этого слова. Они могут быть осуществлены. Они будут осуществлены – раньше или позже, здесь или за Великой Стеной.
И что же тогда ?
Понадобилось на удивление много времени, чтобы обнаружить структурную эквивалентность миров утопий и антиутопий, очевидную из самых общих соображений. «Если XIX столетие искало способ построить утопию, то XX век более всего опасался, что утопия будет построена».
Заметим, однако, что утопические/антиутопические миры возбуждают сильные чувства – не суть важно, со знаком «плюс» или со знаком «минус». Само по себе это подразумевает полноту жизни личности в таком «хорошем»/«плохом» обществе. По сравнению с размеренной и зачастую скучной (в том плане, что с человеком от рождения до самой смерти не происходит ничего существенного, провоцирующего личностный рост) жизнью в современном демократическом мире можно говорить о некой «прогрессивности» «миров, которых нет (и не должно быть)».
Жизнь в условиях информационного и структурного равновесия, слабых эмоций, высокой обеспеченности и низкой ответственности вряд ли может рассматриваться как положительный вариант, ибо давно сказано: «Не ищите Истину в комфортном существовании».
Заметим теперь, что симметричность утопий–антиутопий подразумевает существование механизма «выбора», отвечающего личности на вопрос: в каком из миров – лучшем или же худшем – она существует? Очевидно, что таковой механизм носит субъективный характер.
То есть мы находимся в рамках некой байки «о двух супругах в Колизее». Оба были в одном и том же Риме в одних и тех же условиях. Тем не менее тоннель Реальности, принадлежащей жене («Я была в полном восторге: я находилась на ступенях древнего Колизея и видела тени римских патрициев, заполняющих трибуны, Цезаря в пурпурной тоге и гладиаторов, я была счастлива от того, что довелось это пережить...»), отличается от Тоннеля Реальности, в котором живет ее муж («Сижу на грязных ступенях кретинского Колизея и думаю о тех проститутках, ворах и бандитах, которые сидели здесь до меня...»).
Это различие, согласимся, достаточно принципиальное, не определяется никакими объективными факторами. Оно всецело находится в руках Личности, которая вправе жить в любом из альтернативных Представлений Мира.
Понятно, что «притча Колизея» всеобща, она точно так же справедлива для «обыденного» буржуазно-демократического мира. Но там «расстояние» между вариантами гораздо меньше, соответственно, оно порождает меньшие противоречия. С этой точки зрения западный обыватель всегда живет нормальной жизнью – чуть( лее или чуть менее счастливой. Для жителя же утопии/ антиутопии (например, советской) возможна либо очень радостная, либо – очень несчастная жизнь.
Накопление информации (личной, равно как и общественной) в эмоционально проявленных утопических мирах должно идти намного быстрее, нежели в обыденной буржуазной реальности.
Мы приходим к выводу, что не следует бояться утопических миров. Не следует даже бояться своей психологической реакции на такие миры, превращающей их в антиутопические. Жизнь в утопии счастливая и интересная. Жизнь в антиутопии также интересна и уже потому – пусть и в другом смысле, но тоже счастливая.
Данное рассуждение, конечно, подразумевает отношение к смерти как к естественному спутнику жизни Жизнь в утопии/антиутопии требует мужества. Ввиду нестабильности этих миров они значительно хуже обеспечивают безопасность личности, нежели буржуазно-демократическая реальность. Иными словами, механизм создания утопических миров предполагает некую «философию смерти»: в рамках христианского подхода, или с использованием буддистской схемы перевоплощения, или любую иную.
Нужно все-таки иметь в виду, что в любом обществе, даже самом безопасном, существуют и утраты, и необратимая смерть. Так что, речь идет лишь о количественных изменениях мировоззрения.
