Книга посвящена двухтысячелетней истории отношений Китая с его северными соседями — кочевыми племенами Центральной Азии. Автор теоретически обосновывает циклическую модель этих отношений, в рамках которой государственно-политическая история кочевников предстает неразрывно связанной с процессами внутриполитического развития в Китае. Главный тезис, отстаиваемый в книге, состоит в том, что феномен кочевой государственности в восточной части Центральной Азии был обусловлен необходимостью создания эффективной системы эксплуатации номадами экономических ресурсов китайских государств. Особое внимание уделяется истории Монгольской империи, явившейся, по мнению автора, не продуктом длительной эволюции степной имперской традиции, а аномальным отклонением от циклической модели.The book presented here is a fresh and persuasive interpretation of the cultural and political history of Inner Asian nomads and their sedentary neighbors over a period of 2000 years. This very long-term history is drawn from a wide range of sources and told with unprecedented clarity and pace. The author argues that the relationship of the nomadic tribes with the Chinese was as much symbiotic as parasitic, and that they understood their dependence on a strong and settled Chinese state. He makes sense of the apparently random rise and fall of these mysterious, obscure and fascinating nomad confederacies.
Кочевники евразийских степей периодически основывали могущественные империи и осуществляли вторжения на территории соседних оседлых цивилизаций вплоть до начала Нового времени. Хотя численность их была невелика, экономика неразвита, а культурные достижения ограниченны, они оказали заметное влияние на ход мировой истории. В глазах своих соседей они были настоящими варварами, чужаками, правда, потенциально могущественными и опасными. Историки, как древние, так и современные, неоднократно пытались объяснить природу кочевых обществ и их взаимоотношений с окружающим миром, однако удовлетворительные ответы, подобно самим кочевникам, лишь проскальзывали на горизонте и тут же терялись из виду.
Трудности возникали во многом из-за того, что кочевые общества Внутренней Азии были организованы на совершенно иных принципах, чем их оседлые соседи. Движущие силы степной кочевой культуры — доминирование племенных структур в политике и приоритет скотоводства в экономике — были малопонятны этноцентрически ориентированным соседям. Сохранилось весьма значительное количество текстов о «варварах», оставленных историками оседлых культур (преимущественно китайцами), но их авторы редко рассматривают кочевников, так сказать, изнутри. Сами кочевники, разумеется, воспринимали свой уклад жизни как нечто естественное. Их собственные (немногочисленные) письменные памятники предполагают, что читатель хорошо знаком со степной жизнью и ее ценностями.
Эта книга представляет собой попытку осветить некоторые моменты истории Внутренней Азии, применяя антропологические модели государственного и племенного развития к сохранившимся в источниках сведениям о племенах, обитавших на северной границе Китая. Этот район был выбран в связи с тем, что именно здесь возникли наиболее крупные и сложные политические образования кочевников, такие как империи сюнну, тюрков и монголов. К тому же китайские исторические хроники, в которых идет речь о северных соседях, отличаются уникальной информационной насыщенностью. Хотя автор данной работы в основном полагался именно на эти источники, он все же пытался исследовать взаимодействие между Внутренней Азией и Китаем с точки зрения обитателей степи. Историкам, которые сочтут описания событий и политических реалий китайской истории слишком краткими, следует помнить, что они освещаются только в той мере, в которой это необходимо для понимания проблем Внутренней Азии, что прямо противоположно распространенному в историографии подходу, при котором история Внутренней Азии сводится к нескольким обобщающим параграфам в рамках истории Китая. Антропологические модели политической и социальной организации сходным образом применяются к историческим данным — лишь для того, чтобы придать смысл кажущейся бесконечной череде войн, империй и вторжений, которые заставляют традиционно считать историю Внутренней Азии чем-то невразумительным.
Антропологи увлечены созданием генерализующих моделей, но они игнорируют детали. В этой работе я намерен продемонстрировать, что для того, чтобы объяснить исторический процесс, необходимо проверять антропологические модели взаимодействия на конкретном историческом материале. Антропология позволяет дать событиям теоретическое объяснение, а событийный ряд показывает, каким образом те или иные закономерности взаимодействия были реализованы на практике. В результате разработки этой темы на свет появилось что-то вроде обзора истории взаимоотношений степных кочевников со странами Восточной Азии, однако это всего лишь побочный результат предпринятого анализа. Настоящая работа ни в коем случае не есть исчерпывающее историческое исследование. В ней, например, лишь кратко обсуждается обширная литература, посвященная частным аспектам истории Внутренней Азии, а некоторым малоизвестным периодам истории уделено больше внимания, чем обычно. Специалиста заинтересует, будет ли согласовываться выдвинутая мною гипотеза с более детальными наблюдениями. Рядовому читателю будет интересно, возможно ли принять идею о Внутренней Азии со своим собственным своеобразным культурным паттерном как активной части мировой истории.