Лабораторию он пополнил собственным термостатом, муфельной печью, — всем, что требовалось по ходу экспериментов. Теперь он работал не с дачными крысами, а с кроликами и морскими свинками, за которыми раз в неделю ездил на Птичий рынок. Более того, за небольшую мзду служитель институтского анатомического театра позволял ему уносить с собой срезы человеческого мозга. Через год фанатической работы по вечерам и воскресеньям Герман получил первые миллиграммы бетапротеина — вещества, открыть которое Ольштинскому-старшему помешал ночной арест…
Утром обитателей подземной камеры разбудил гул и лязг кухонного элеватора. На фибровом подносе дымился бачок пшенной каши и три куриных окорочка. Это было последнее мясо, которое Еремеев отправил в рот. С этого дня он стал убежденным вегетарианцем.
Сразу же после завтрака вчерашний санитар, по кличке Шарпей, развел их на работы. Первым делом они заглянули в бетонный отсек с красной пятеркой, намалеванной на железной двери. Еремеев легко определил в ней предоперационную. Сама операционная находилась, как видно, за матовой стеклянной перегородкой. Здесь работал кондиционер и дышалось значительно легче, чем в их камере.
— Посидим пока, — присел Шарпей на кушетку, застланную рыжеватой больничной клеенкой. Они были вдвоем, и Еремеев рискнул завести разговор, который продумал ночью.
— А женщин здесь держат?
— В обслуге, кроме Анастасии, никого нет. Даже повар мужик.
— А не в обслуге?
— Ну, только те, которые как клиентки.
— И часто они попадают?
— Не. Все больше мужчины. Ты поменьше спрашивай, вообще-то. Дольше проживешь, — мрачно посоветовал Шарпей и собрал на лбу мясистые складки, из-за которых и получил прозвище. Еремеев достал портсигар, оставив «листик» в кармане, взвесил его на ладони.
— Чистое серебро.
— Дорогая штукенция.
— Хочешь подарю?
— Подари.
— Держи!
— Спасибочки.
— Узнай только одну вещь, и больше ни о чем не буду спрашивать. Пропала у меня подружка — Карина Табуранская. Не проходила она через вашу контору?
Шарпей снова взморщил лоб.
— Вообще-то, у шефа живет герла какая-то. А как звать… Узнаю. Спокуха-дункель. Сегодня же скажу.
Открылась стеклянная дверь, и из операционной руки в резиновых перчатках вытолкнули каталку с ничем не накрытым телом. Еремеев с трудом узнал вчерашнего бомжа. У него был трепанирован череп и вскрыта полость живота.
— Кати за мной! — распорядился санитар и зашагал по коридору. Он распахнул перед каталкой дверь с номером семь, и Еремеев увидел Максима в черном прозекторском фартуке. Тот стянул труп на мраморный стол и принялся ловко орудовать ножом, срезая мягкие ткани. Куски мяса, печень, сердце, легкие небрежно он швырял в цинковый раструб электромясорубки, затем нажал пусковую кнопку и в подставленную банную шайку с надписью «для собак» полез фарш. Рядом стояла пустая — с пометкой «для нутрий».
Еремеев в свои сорок пять полагал, что он прошел через все огни, воды и медные трубы, но тут его замутило, как первокурсника в анатомическом театре.
— Вези, давай! Дальше самое интересное! — подбодрил его санитар, и Еремеев покатил тележку, стараясь не смотреть на обтесанный костяк.
«Я ж говорил, товарищ капитан, нервишки у вас ни к черту! — ехидничал внутренний голос. — Нечего было лезть на рожон!..
«Господи, неужели и Карину так?» — ужаснулся он, чувствуя, как предательски задрожали губы и в глазах поплыли темные амебы.
Наконец они пришли к тому, что Шарпей считал самым интересным. За дверью № 9 открылся круглый бассейн диаметром метра в три, кишевший черными горбатыми рыбками. Санитар сам спихнул в бассейн останки несчастного бомжа, и не успели они погрузиться, как темная вода буквально вскипела вокруг того, что еще четверть часа тому назад было человеческим телом.
— Во дают! Во работают! — восхищался санитар, глядя как пираньи — это были они — рвут на части куски несоскобленного мяса и обрывки сухожилий. — А ну, остальные — налетай, миляги! Так ему, так!
Обгладываемый труп ходил под водой ходуном, как живой. Через полчаса от него остался чистый костяк. Шарпей зацепил его крючком, вытащил и швырнул мокрый скелет на каталку.
— Поехали!
Еремеев прикатил тележку в последнюю комнату бетонного коридора. Там работал Наиль. Не говоря ни слова, он отсек рубаком скелету череп, обмакнул в раствор какой-то вязкой жижи, вроде каолина, и отправил на обжиг в электропечь. Несколько таких обработанных черепов сверкали черным глянцем.
Наиль привычно размял обезглавленный скелет, согнул и засунул его в приемный барабан костедробилки. Десять минут нестерпимого грохота и фирменный пластиковый пакет наполнился доверху желтоватой костной мукой.
— Вот так! — прищелкнул пальцами Шарпей. — И никто не узнает, где могилка его.
Он изучающе посмотрел на Еремеева. Тот изо всех сил пытался сохранить душевное равновесие. «Ничего, ничего, господин капитан, — отчаянно убеждал он себя, — в Афгане и пострашнее бывало». Хотя даже в Афганистане он не видел ничего подобного.
