Герман Бариевич обстоятельно выбил трубку о череп бренного врага.
— Идемте, я проведу вас к Карине. Для нее будет потрясающий сюрприз.
— А мой…
— Ваш человек накормлен и отдыхает. Его судьба, также как и ваша, будет зависеть от вашего решения. Надеюсь, это столь очевидно, что вы не воспринимаете как шантаж?
— Очевиднее некуда.
— Не будем терять времени.
Они поднялись, и Герман Бариевич провел его на второй этаж.
— Левая дверь. Там у меня — кунацкая. Комната для друзей.
Сердце билось в ритме румбы. Собравшись с духом, Еремеев переступил порог и прикрыл за собой мягкую обитую с обеих сторон дверь.
Карина в своем любимом черном кимоно сидела в плетеном кресле перед фальшивым окном-экраном.
— Добрый вечер, пани Табуранская.
Она встала, изумленно хлопая тяжелыми от туши ресницами, села, потом еще раз встала, подошла к Еремееву и недоверчиво пробежала руками по его лбу и щекам.
— Вечер добрый, пан капитан…
Так они здоровались там, в Севастополе… Он поцеловал ее под пушистый завиток за ухом. Она уткнулась подбородком в плечо.
— Ты почему сбежала?
Она вдруг вырвалась, упала в кресло, стукнула себя кулаками по выскользнувшим из-под кимоно коленям и рыдающе вскрикнула:
— Я не знаю, не знаю, не знаю!!! Это было как наваждение! Я прослушала ту кассету, и вдруг стало страшно, как тогда, когда выбежал этот паук…
Она спрятала лицо в ладони, и волосы ссыпались роскошным власопадом на руки и колени. Он присел рядом, обнял и стал водить пальцем по голой коленке, сдвигая, сбрасывая с нее черный шелк восточного одеяния и пряди волос.
— Как там Дельфик?
— Зажило все как на собаке…
Они говорили друг другу обыденные, ничем не примечательные слова, но за каждым из них крылась бездна невысказанной нежности, и только они это чувствовали, и только они понимали глубинный смысл этих самых расхожих будничных фраз. Так из чужих — латинских — букв на международном телеграфе — складываются родные слова…
Он не раз замечал, как менялось в ее присутствии его зрение. Все, на что падал взгляд, становилось вдруг преувеличенно важным и очень непростым, значимым, наполненным щемяще-тревожным чувством, как будто все окружавшее их в эту минуту — дома, улица, люди, стены, столы, пепельницы, разбросанные вещи — тайно или явно приобщались к ним, соучаствовали с ними в их прекрасной и тревожной игре.
Многие женщины отдавали ему свое тело. Он был в том возрасте, когда ровесницы уже переставали волновать мужское воображение. Может быть, поэтому Карина, ее тело, по-детски розовое и смугловато-зрелое одновременно, с его звериной тайной женской плоти, ввергало его в приступы исступленной, безрассудной, всепожирающей страсти. Подобной ночи, проведенной почти что на эшафоте, ему не довелось испытать даже в Афгане. Он так и не решил, что скажет Гербарию завтра, и потому каждая клеточка его тела прощалась с жизнью и молила о ней. При мысли о том, что завтра его оскобленный костяк будет дергаться в бассейне с пираньями, что он, Олег Еремеев, просыплется в черный пакет струйкой костной муки, в жилах его закипела кровь, и он торопился отлить в изложнице ее тела свое подобие… Никогда еще в черных стенах белого коттеджа, в мрачном царстве Танатоса не бушевал так обреченный Эрос.
С тихим стоном она приняла его последний дар и, счастливо обессиленная, уснула.
…Под утро она проснулась от нежных толчков набухающей плоти мужа (мужа! — она не сомневалась в том больше), потянулась, прогнулась и со сладким вздохом впустила его в свое грешное лоно, и закачалась, задергалась, задрожала в древнем танце Наколотой Бабочки…
Завтракали на веранде вчетвером — Герман Бариевич в серо-серебристом спортивном костюме, с розовыми, после бритья с омолаживающим компрессом, щеками, насупленный Леон в точно таком же тренике, Карина в белом открытом платье, свежая, душистая, со скромно собранными волосами, и Еремеев с темными кругами под глазами, отрешенный и опустошенный… Дико хотелось есть, и он воздвиг на своей тарелке небольшой эверестик из салата оливье.
— Рекомендую, — делился своим германским опытом Гербарий, — красную икру выкладывать на бутерброд с креветочным маслом и прикрывать сверху папоротником-орлятником. Японцы наверняка бы сделали из этого какую-нибудь гастрономическую икебану, а китайцы придумали бы поэтическое название. Что-нибудь вроде — Яйца Морского Дракона на Отмели в Лунную Ночь… Очень люблю китайцев! В них потрясающим образом сочетается поэтика и практицизм, как в немцах сентиментальность и жестокость… Нам нужно всем хотя бы на время стать китайцами.
— И немцами, — мрачно усмехнулся Леон.
Чуть позже к столу подкатила сверкающая хромом инвалидная электроколяска, управляемая гномиком в миниатюрной черной тройке и крохотном карминном галстучке, который пришелся бы в пору иной кукле.
— Знакомьтесь, — представил его Гербарий Еремееву. — Это Радий Григорьевич Матвеев — генеральный директор агрофирмы «Радон», у которой мы арендуем и этот домик, и часть территории…
