Никогда еще я не видел своего друга в такой прекрасной форме – и физической и умственной, в какой он находился в 1895 году. Ширящаяся известность принесла с собой и расширение его практики, и меня обвинили бы в некорректности, если б я попытался хоть намекнуть на знаменитостей, которые переступали тогда порог нашего скромного обиталища на Бейкер-стрит. Однако Холмс, будучи художником своего дела, как все великие артисты, жил ради искусства и, кроме как в деле с герцогом Холдернессе, насколько я знаю, редко запрашивал большой гонорар за беспримерные свои труды. Настолько ли он был чужд мирской суеты, или лишь в силу причудливости и капризности своей натуры, но он часто отказывался помочь сильным мира сего, людям богатым и влиятельным, если проблема их не вызывала его интереса и сочувствия, и в то же время он мог неделями корпеть над делом самого скромного из клиентов, если обстоятельства случившегося с ним увлекали его своей странностью или драматизмом, возбуждали его воображение, бросали вызов его проницательности и логике мышления.
В достопамятном 1895 году внимание Холмса занимала череда преступлений, разнородных и совершенно не связанных друг с другом, начиная со знаменитого его расследования внезапной смерти кардинала Тоска, предпринятого по личной просьбе его святейшества папы, и кончая делом пресловутого Уилсона, дрессировщика кенарей, арест которого ликвидировал очаг чумной заразы в лондонском Ист-Энде. За этими знаменитыми случаями настал черед расследования трагедии в Вудменс-Ли и темных обстоятельств, сопутствовавших смерти капитана Питера Кэри.
Ни один перечень деяний Шерлока Холмса не будет полным без рассказа об этом необычнейшем из дел.
В первую неделю июля мой друг так часто и так надолго отлучался из нашего дома, что я понял: он занят работой. А то, что в это время к нам наведывались грубого вида мужчины, осведомлявшиеся о капитане Бэзиле, ясно указывало, что работает Холмс под чужим именем и чужой личиной, – таких «личин», скрывавших его подлинную, грозную для преступников личность, у него было несколько. Было у него и несколько убежищ в разных частях Лондона, где он мог переодеться и загримироваться. Чем он так занят, мне он не говорил, я же не имел привычки вызывать его на откровенность. Первый указующий знак, давший мне представление о направлении, которое приобрел ход его нового расследования, был самым необычным.
Еще до завтрака Холмс ушел куда-то, и я готовился съесть завтрак в одиночестве, но только я уселся, как в комнате появился Холмс в шляпе и с острой пикой, которую он держал под мышкой наподобие зонтика.
– Господи, Холмс, – вскричал я, – уж не означает ли ваш вид, что вы гуляли по Лондону с этой штукой?
– Я только съездил к мяснику и обратно.
– К мяснику?
– И вернулся зверски голодным. Не подлежит сомнению, милый мой Ватсон, что физические упражнения перед завтраком крайне полезны. Но готов держать пари, однако, что вам не догадаться, какого рода упражнениями я сейчас занимался.
– Я и гадать не буду.
Он ухмыльнулся и налил себе кофе.
– Заглянув во внутреннее помещение лавки Оллардайса, вы увидели бы там свисающую с крюка на потолке свиную тушу и джентльмена в одной рубашке, яростно колющего тушу этим вот оружием. Энергичным джентльменом был я, а результатом моего упражнения стала доставившая мне немалое удовольствие убежденность в том, что одним движением, сколь угодно сильным, свинью не заколешь. Может быть, и вам стоит попробовать убедиться?
– Да ни за что на свете! И зачем это вам понадобилось?
– Потому что, как мне кажется, это имеет некоторое косвенное отношение к таинственной истории, произошедшей в Вудменс-Ли. А-а, Гопкинс, я получил вашу телеграмму вечером и ожидал вас. Проходите и присоединяйтесь.
Посетитель был человеком лет тридцати, вида самого живого и смышленого, но державшийся несколько скованно, словно солидный твидовый костюм, в отличие от форменной одежды, был ему непривычен. С первого взгляда я узнал в нем Стенли Гопкинса, молодого полицейского инспектора, которому Холмс предрекал блестящую карьеру и который, в свой черед, восхищался Холмсом, как только может восхищаться учителем ученик. Методы блистательного любителя этот профессионал уважал и ценил. Гопкинс был мрачен и казался озабоченным и удрученным.
– Нет, благодарю вас, сэр, я позавтракал, прежде чем заявиться к вам. Ночь я провел в городе, куда прибыл для доклада.
– О чем же доклад?
– О полном и совершенном моем фиаско.
– Дело застопорилось?
– Абсолютно.
– Господи, так дайте мне взглянуть на него.
– Видит Бог, я только об этом и мечтаю, мистер Холмс. Ведь это первое мое серьезное расследование, и я ломаю голову, не зная, что мне делать. Ради всего святого, помогите мне!
– Хорошо, хорошо. Между прочим, я уже ознакомился, и довольно внимательно, с представленными материалами, включая вещественные доказательства и результаты дознания. Кстати, что вы думаете о кисете, найденном на месте преступления? Вы не усматриваете в нем некий ключ к разгадке?
Гопкинс, кажется, удивился:
