— Мне нужен точный адрес, гнида! — приближается к нему и, конечно, учитывая обстоятельства, сразу же получает то, что хочет. После чего наши попутчики отправляются связанными в подвал. Где мы их благополучно закрываем…
Покидаем дом, садимся в тачку. Уезжаем. Все это молча.
Чуть дальше в глуши притормаживаю. Достаю сигареты из бардачка и бутылку воды.
— Пошли, — выбираюсь на свежий воздух.
На улице смываем кровь с костяшек его пальцев, и девственный снег тут же окрашивается в красный.
— Что с Каримовым делать будем? — интересуюсь, ныряя пальцами в пачку. Одну сигу себе достаю, вторую ему.
— Еще не решил.
— Вместе идем.
— Это только меня касается.
— Я сказал тебе, не дури, Абрамов. Подстрахую. Понял?
Курим и слушаем тишину, от которой я отвык из-за вездесущего шума столичного муравейника.
На обратке застаем рассвет.
— Хочешь послушать одну из моих любимых песен? — предлагаю зачем-то.
— Есть надежда на то, что это не сборник треков Харитоновой?
— Она отлично поет, между прочим.
— А толку… Погоны выбрала. Думал, сильнее характером, но нет.
Игнорирую этот комментарий. Открываю плейлист в телефоне. Ищу нужного исполнителя. Включаю.
— Альянс. «На заре»? — в изумлении выгибает бровь. — Бля… Мягко говоря, неожиданно.
— Меня грузит и от музона, и от текста по полной. В армии у пацанчика услышал эту песню. Потом себе сохранил. Иногда гоняю на репите… ну знаешь, когда о жизни и смерти тянет поразмышлять.
Кивает и обращает взгляд к лобовику. Как будто тоже понимает, о чем я толкую.
Из динамиков льется музыка. Я смотрю на дорогу. На солнце, разбросавшее свои первые лучи по небу. На верхушки деревьев. На скучные новостройки, появляющиеся то тут, то там…
Когда мы ехали с Абрамовым тем зимним утром в одной машине, ни я, ни он, не предполагали, что ждет нас за горизонтом…
Кто же знал о том, что уже на следующий день Ян меня не послушает и отправится мстить Каримову в одиночку.
Кто знал, что жизнь каждого из нас изменится на сто восемьдесят градусов.
Кто знал, что впереди череда взлетов и падений. Черные полосы и сменяющие их белые. Радость. Горе. Боль. Разлука.
Кто знал, что застрявшие в моей башке слова Абрамова окажутся пророческими? Ведь через определенный промежуток времени моя Саня станет тем самым прошлым. Прошлым, так и не ставшим для меня будущим…
— Вон те вроде уходят, — Машка тычет пальцем влево, одной рукой удерживая поднос.
— Первокурсники… — смотрю на часы. — Их давно уже тут быть не должно.
Направляемся в сторону шумной компании. Парни как раз поднимаются из-за стола, бурно при этом что-то обсуждая.
— Стоять! — командует Машка. — Чей поднос?
Затыкаются, заметив нас.
— Здесь самообслуживание! Память отшибло? Убираем за собой, товарищи курсанты!
Один из них послушно тянется за подносом, но брюнет, весьма крепкий на вид, жестом его останавливает.
— Герыч, ей надо, пусть сама и убирает, — заявляет нагло.
— Правила для всех едины! — сообщает Машка тоном прокурора.
— Да клал я на твои правила!
— Ты… ты охамел??? — выдает она растерянно. — Здесь принято… убирать! Всех касается!
— Я не все!
— Я доложу твоему куратору о нарушении по…
— Плевать, отъебись, — перебивает он ее.
— Да я тебя… Да ты… — Вербицкая, красная как рак, в порыве злости сжимает маленькие кулачки.
— Ну и что ты мне сделаешь? Говорю же, мне плевать.
Этот урод харкает ей в тарелку.
И меня накрывает…
Ставлю свой поднос на стол, делаю шаг вперед и отрабатываю на нем свой любимый приемчик.
Даже глазом моргнуть не успевает, как оказывается в унизительной для него позе — на полу, мордой вниз.
— А ты не перепутал так вести себя со старшими? М?
— Сссука, отпусти!
— Что-что? — давлю ногой на спину и продолжаю выворачивать руку.
Стонет, матерится, однако боль мешает ему сконцентрироваться и что-то предпринять в ответ.
— Не слышу извинений!
— Да уберем мы! — спешит заверить щуплый доходяга.
— Конечно уберете! — кивает Машка.
— Валите отсюда, — зыркаю на них гневно. — Ваш друг сам справится с этой обязанностью.
Это теперь уже дело принципа!
— А ну-ка прекратили! — орет мне Галина Петровна с раздатки.
— Что там у вас происходит, Харитонова? — интересуется Солдатов, мой одногруппник.
— Воспитательная беседа с быдлом! — отзываюсь я.
— Помочь?
— Не-а.
— Там Колобок катится, если че.
— Ладно, — наклоняюсь к мычащей бедолаге, — живи пока, но на будущее уясни: тебе следует использовать свой рот исключительно для приема пищи.
Резко отпускаю и, как ни в чем не бывало, занимаю место за обеденным столом.
— Харитонова? — басит Колобков, безошибочно идентифицируя меня по цвету волос.
— А чего я, Георгий Иваныч? — беру хлеб и пододвигаю к себе тарелку.
— Кто там около тебя полы протирает? Встать!