— Зависть. Жажда наживы, — переключая передачу, трогается с места. — Желание обрести некую значимость. Утереть нос Паровозову. Да о чем говорить, если он открыто признал тот факт, что люто его ненавидит.
— Что вы с ним сделали?
— Собаке собачья смерть.
— Ян…
Мороз по коже.
— Молчи. Такие вещи не прощают, — цедит он сквозь зубы.
— А люди из новостей и газет? Это ведь соучредители, потерявшие деньги на той афере с квартирами?
— Прежде всего это люди, устроившие на твоей свадьбе беспредел.
— Месть порождает месть. Замкнутый круг, — качаю головой.
— Илью заказали. Тут уже работал принцип «не ты, так тебя». Иногда выбора просто нет.
— А до ситуации с Жигаловым? Он обещал завязать с криминалом, Ян. Слово мне давал! Хотя кому я об этом говорю… Ты и сам такой же!
Абрамов раздраженно вздыхает.
— Ты взрослая девочка, Сань. Должна понимать, что только в кино можно лихо и ненапряжно отряхнуться от бандитского прошлого. К сожалению, в жизни это так не работает. Залезть легко, выбраться — почти нереально…
Всю оставшуюся часть пути мы проводим в тишине. Он ведет авто. Я смотрю в окно.
К больнице подъезжаем полчаса спустя. Паркуемся, заходим в здание. Нацепив бахилы и халаты, отправляемся к информационной стойке. Там я узнаю отделение и номер палаты, а затем вместе с Яном на лифте поднимаюсь на нужный этаж.
— Добрый вечер. Туда нельзя, — сотрудник полиции делает шаг вперед, загораживая собой дверь.
— Михаил Викторович, — узнаю в этом человеке коллегу отца. — Я его дочь.
— Придется подождать, Саш. Не положено, — заявляет он упрямо.
Поджимаю губы и отхожу к окну.
Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать.
Выпиваю стакан воды, набранной из кулера и как раз в этот момент из палаты выходит Абрамов-старший, к которому тут же направляется Ян. А тем временем дверь снова открывается.
Бандалетов.
Заметив меня, резко меняет курс. Подходит. Останавливается напротив, убирает руки в карманы брюк и практически уничтожает взглядом, сканируя сверху донизу.
Лицом к лицу мы сталкивались давно. И вот честно, еще бы век с ним не пересекалась…
— Кого я вижу! — выплевывает ядовито. — Неужто вспомнила об отце?
— Ты куда-то шел? Так иди, — даю понять, что общаться с ним нет никакого желания.
— Как дела, малыш? Выглядишь… неважно, — внимательно всматривается в мое лицо. — Худая, бледная, измученная. Беременность совершенно тебя не красит, Саш.
Показываю ему средний палец, и он скалится в ответ.
— Хочешь, по старой дружбе поделюсь последними новостями?
— Нет, не хочу.
— А я все-таки поделюсь, — наклоняется ко мне ближе. — Готовься стать женой заключенного. Илья твой надолго присядет. Уж я-то позабочусь.
— Лучше быть женой заключенного, чем женой такого ублюдка, как ты, — отбиваю рикошетом, глядя в его глаза, горящие неприязнью.
— Ну-ну… Ты скажи… — пытается дотронуться до пряди моих волос, но я не позволяю. — Аборт делать не надумала? Пока не поздно. У меня есть знакомые. Могут помочь.
— Пошел ты.
— Будешь рожать? Серьезно? — удивленно вздергивает бровь. — Вот после всего. После того, как он чуть не пристрелил твоего отца? Ты совсем тупая? — больно сжимает мое предплечье.
— Отошел от нее, — рядом с нами вырастает фигура Абрамова.
— Верные Паровозовские псы тут как тут… — тянет издевательским тоном.
— Да. Остерегайся, — Ян кивает, прищуриваясь.
— Ты мне угрожаешь, Архитектор? — кривит губы.
— Предупреждаю. Съебись отсюда.
— Не надо, Ян, он нарочно тебя провоцирует, — вмешиваюсь в диалог, не предвещающий ничего хорошего.
— Иди к отцу, Саш. Мы разберемся.
Оставлять их один на один — дурная затея, но мне и правда нужно попасть к папе.
Постучав кулаком по гладкой поверхности, захожу в палату. Плотно прикрываю дверь за своей спиной и подхожу к больничной постели, на которой лежит отец.
На первый взгляд, выглядит он довольно неплохо. Если бы не заклеенный нос и перемотанная нога…
— Как ты? — нарушаю тишину, повисшую в трескучем от напряжения воздухе.
Молчит в ответ. Только сильнее хмурится.
— Пап…
— Зачем пришла? — интересуется недружелюбно.
— Глупый вопрос. Ты ведь мой отец, — присаживаюсь на один из стульев.
— Вспомнила… — интонация точь-в-точь как у Бандалетова. И это, честно говоря, раздражает.
— А я и не забывала. Это ты с легкостью открестился от родной дочери.
— Были на то причины, — произносит он сухо.
— Как ты себя чувствуешь? — перебиваю, терпеливо повторяя свой вопрос.
— Жив, как видишь, — морщится, приподнимаясь на подушки.
Мой взгляд задерживается на его ноге, пострадавшей от пули.
Почему-то в памяти всплывает один из учебных дней, проведенных в стенах университета МВД. Тогда мы с Машкой в паре делали разметку на манекене-тренажере. Зеленым маркером отмечали относительно безопасные для выстрела зоны. Красным — те, которые являются смертельно опасными.
Папин случай к последней группе совершенно точно не относится.
— Это ты запретил пускать к Илье посетителей?
— Нечего тебе там делать. Дай воды.
— Я его жена, — встаю, чтобы выполнить его команду. Беру графин.