По мнению Володи Акимова, хуже этой старой, давно не ремонтированной районной больницы мог быть только морг какого-нибудь очень заштатного городишки, заброшенного на самый край света. Крашенные серой масляной краской, облупившиеся стены коридоров, неровные полы, покрытые вытертым линолеумом, немытые стекла в потрескавшихся рамах — все говорило об убогости и заброшенности помещения. В дополнение ко всему, большие палаты были практически впритык заставлены кроватями, на которых ждали своего исцеления больные. И в плохом сне подобное не приснится.
Кровати стояли и в коридорах обоих этажей, вдоль стен.
Серьезно переговорив с дежурным врачом — седенькой старушкой, которая одна, вероятно, и помнила лучшие годы своего богоугодного заведения, Акимов, ссылаясь на особую важность жесткого контроля за пациенткой, потребовал предоставить ей отдельное помещение, что было и вовсе нереально.
Лабораторный анализ, сказала она, сделать можно, конечно, и она уже послала медсестру за «доктором», он недалеко тут живет, если, це ушел на рыбалку, выходной день. А вот отдельную палату никак не выделить. Да, впрочем, он и сам это прекрасно понимал. Но, осознавая серьезность положения, врач предложила отгородить угол в торце коридора ширмами, поставить там капельницу и стул для охраны. Вот, пожалуй, и все, на что она способна.
Господи, меньше часа езды от Москвы, а такая убогость… Но и времени лишнего не было, чтобы гнать в Склифосовского. «Доктор», как именовали плечистого и лысого мужика, к счастью, не накопал червей и рыбалка у него сорвалась. Две пожилые женщины, сокрушенно покачивая головами, переложили с носилой «скорой помощи» на кровать так и не пришедшую в себя женщину, облачили ее беспомощное тело в серый больничный халат и загородили койку невысокими ширмами.
Акимов уселся на стул, облокотился на пыльный подоконник и принялся молча ждать решения судьбы этой несчастной женщины. Лариса Георгиевна лежала, вытянувшись, под капельницей, ее светлые волосы были в беспорядке разбросаны по серой подушке. Нос странно заострился, и резко обозначились скулы. А ведь, судя по ее фотографии, которую Акимов видел в квартире, Лариса была очень красивой и эффектной. А сейчас такое ощущение, что перед ним старуха. Впрочем, Грязнов говорил, что ей за сорок. Возможно, хороший, здоровый образ жизни, умение следить за собой, а особенно умелый макияж скрывали ее настоящий возраст. Но вот вся внешняя шелуха слетела, и Лариса Георгиевна предстала в истинном своем обличье, где и боль, и усталость, и жуткая несправедливость.
Спустя примерно час вокруг новой пациентки собрались врачи, вызванные дежурной. Акимов, естественно, не вмешивался в их действия. Он просто предупредил их об особой — Володя подчеркнул это слово — ответственности за жизнь спасенной заложницы. Завтра, сказал он им, ее, вероятно, заберут в Москву, но сегодня нужно приложить все силы, чтобы спасти ее жизнь. А вечером Володя предупредил дежурную, помня обещание Никиты Емельяненко, что в больницу прибудут для ночного дежурства два специальных охранника. Словом, сделал все, чтобы подчеркнуть исключительную важность ситуации.
К счастью, он ни черта не смыслил в медицине, в чем врачи скоро убедились и не посвящать его во все тонкости состояния его подопечной. Они просто сделали свое дело и оставили его сторожить больную. Правда, пообещали, что, если ничего экстраординарного не случится, не исключено, что она придет в себя только завтра.
На его вопрос, какими лекарствами они собираются ее лечить, главный врач, интеллигентный на вид мужчина лет сорока, в очках в тонкой золоченой оправе, слегка улыбнувшись, заметил, что если он, конечно, не будет возражать, медсестра в течение ночи сделает ей парочку уколов кардиамина. На что Володя Акимов серьезно ответил, что не будет, но лично проконтролирует. Они раскланялись довольные друг другом.
До конца дня никаких особых происшествий не было. Правда, ходячие больные, некоторые медсестры, особенно молодые, прослышав о необычной пациентке, находящейся под неусыпной охраной уголовного розыска, норовили продефилировать мимо. Некоторые даже пытались заглянуть за ширму, но предупредительное и строгое покашливание Акимова их останавливало. Тогда они, кучкуясь в стороне, принимались разглядывать и, видимо, обсуждать его самого. Но ближе к вечеру все стихло, больные ушли на ужин, тем, кто не мог передвигаться самостоятельно, пищу стали разносить по палатам. Тяжелое это было испытание для Акимова. Под ложечкой сосало неимоверно. Он вспомнил, что в последний раз ел уже больше суток назад.
Хоть бы каши какой, с тоской думал он, вздыхая и ерзая на скрипучем стуле.
