Охрана заняла посты возле больной и в середине коридора, чтобы увеличить зону обзора. Игорь сунул Акимову сверток, сказал, лично от Никиты Семеновича. Володя развернул и увидел парочку хороших бутербродов с ветчиной, чем не замедлил поделиться с зардевшимся главным врачом. Та отнекивалась, но вскоре они с аппетитом поужинали, запив еду крепким чаем из термоса.
Едва все успокоились, как — нате вам! — появились новые гости. Короткий звонок у запертых дверей поднял Акимова, и он пошел сам к выходу.
Сон как рукой сняло: он увидел улыбающиеся физиономии Грязнова и Турецкого и почувствовал даже неловкость.
Пришлось все повторить. В больницу они не зашли, а сели на лавочке недалеко от входа.
На предложение сменить его Володя категорически отказался и лишь рассмеялся, когда, развернув привезенный Ими сверток, обнаружил несколько добротных, мужских, бутербродов… с ветчиной.
Объяснил причину своего смеха. Но вышел он невеселый, когда Турецкий рассказал о своей беседе во дворе на Комсомольском проспекте. Им стало совершенно ясно, что охота за Ларисой началась. И будет она, скорее всего, беспощадной. Причина? Их опять-таки могло быть несколько. Памятна была нынешняя более чем бурная реакция Ованесова на сто семнадцатую статью. Особенно на четвертую часть. Тут вышкой пахнет! В похищении Ларисы и в том, что, в конце концов, как ни отрицал Гурам свою связь и даже знакомство с Богдановым, их контакты явно прослеживались. Наконец, все, вместе взятое, было напрямую завязано на убийстве отца Ларисы, на миллионодолларовом выкупе и уникальном по наглости ограблении, где ценность похищенных произведений искусства не мог даже приблизительно назвать ни один специалист в этой области. То есть узел получался весьма тугой, и концы его были спрятаны с отменным мастерством.
Рассуждая так, Турецкий понимал, что сам себя обрекает на необходимость объединения этих дел, как бы душа ни протестовала.
После хорошего контрастного душа, который он принял дома, и большой чашки крепкого кофе, он, как, впрочем, и Слава, тоже лазавший под душ, чувствовал себя более или менее сносно. Но вопрос вырвался сам, как бы независимо от Турецкого:
— Как ты считаешь, Славка, сколько человек может не спать?
— Я однажды трое суток не спал, было такое дело… — хотел уже перейти к личным воспоминаниям Грязнов, но Саша его перебил, заметив, что бывали времена, когда сон неделями не шел. Так ведь и возраст был другой, и силы. Словом, когда они снова повторили свое предложение Акимову сменить его, а тот теперь уже категорически отказался, заявив, что больше никаких проколов не допустит, и Турецкий, и Грязнов невольно вздохнули с облегчением. И, понимая весь мерзкий эгоизм своего поведения, поднялись с лавки и пожелали Володе спокойного дежурства. Завтра, пообещал Турецкий, повторяя слова Меркулова, больную перевезут в закрытое отделение института Склифосовского, а если позволит состояние и не последует протеста врачей, то, возможно, и домой — к ней или отцу. Скорее всего, последнее. Там она в настоящий момент просто нужней. Да и охрана третьи сутки дежурит.
С тем и отбыли в Москву, оставив Акимову машину Грязнова и пообещав позаботиться о ремонте его, Володиной, — если повезет, то за государственный счет.
Турецкий сосредоточенно вел машину, привычно поглядывая в зеркало заднего обзора. На хвосте было чисто. До поры, до времени, думал он.
На заднем сиденье, развалившись, посапывал Грязнов — таковы преимущества ночного пассажира. Саша сжалился над ним и разрешил переместиться назад и не развлекать себя разговорами. Ночное шоссе освещалось скверно, и приходилось быть предельно внимательным. Особенно в их ситуации. Тихонько, не отвлекая от мыслей, наигрывал ночной «Маяк» — нечто сентиментальное, трогательное, успокаивающее. И Саша думал о том, что иногда не сам человек, а обстоятельства, сжимающие его со всех сторон, гораздо жестче диктуют ему условия поведения. Впрочем, это было обычное самоопределение идиота, как он выражался. Это когда очень чего-нибудь хочется, этакого остренького, пикантного, заманчивого, а слабеющая совесть вроде бы и протестует, и одновременно как бы подзуживает: чего боишься, зачем теряешься? Ведь, черт побери, чаще всего в жизни мы ищем и добиваемся того, что в конечном счете нам не так уж и необходимо. Ловим призраки, которые сами же и наполняем собственной свежей кровью, своим дыханием, и боязливо отказываемся от того, что нам посылает лично Господь Бог. Для наслаждения… Для счастья, может быть… И кто знает, для чего еще?..
Славная женушка, обосновавшаяся в заграничном государстве вместе с маленькой дочкой, как обычно, шлет письменные приветы, ибо телефонные разговоры с Ригой стоят дорого. И невдомек ни ей, ни ее тетке, обожающей «племянницу с ея отпрыском», что государственные границы, даже такие, в сущности, ничтожные, как эта, могут, по высокопарному выражению досужих газетчиков, пройти и через человеческие души.
